люди слишком часто требовали соблюдения ритуалов, вызывавших у Гордона непреодолимое отвращение. И чего же он добился? Сейчас он пересчитывает пули, холодно отмечая про себя, что боеприпасов хватит, чтобы расквитаться со всеми бандитами до последнего. Поперек пути встал новый раскидистый куст, усыпанный не столько ягодами, сколько шипами. Гордон решил его обойти, соблюдая в сгущающихся сумерках удвоенную осторожность. Его чувство направления - безошибочное после четырнадцати лет скитаний, как автоматический прибор - не давало сбоев. Двигался он бесшумно, предаваясь мех тем невеселым мыслям. Если разобраться, то остается лишь недоумевать, как такой человек, как он, прожил столь долго. Все, кого он знал прежде, кем восхищался в юности, погибли, унеся с собой надежду. Приятный мир, созданный специально для таких мечтателей, как он, развалился, когда ему было всего восемнадцать. Прошло немало времени, прежде чем он осознал, что его неиссякаемый оптимизм, похоже, сродни помешательству с оттенком истерии. Черт возьми, а кто в эти дни не безумен? "Никто, - отвечал он себе. - Однако паранойя и депрессия вполне объяснимы при сложившихся обстоятельствах. Идеализм же - просто признак глупости". Мазок синевы, замеченный уголком глаза, заставил Гордона остановиться. Вглядевшись в заросли, он обнаружил на расстоянии всего одного фута россыпь голубики, почему-то пропущенную медведем. Туман обострил обоняние Гордона, и он сумел различить слабый аромат ягод. Не обращая внимания на колючки, он запустил руку в заросли и набрал целую гореть голубики. Через секунду он ощутил на языке сладость самой Жизни.
Сумерки сменились тьмой; в небе загорелись едва видные звездочки.