подходящей защитой в ледяную ночь в горах, как слезные мольбы в качестве средства, должного тронуть заскорузлые бандитские сердца. Полянка, на которой он всего час тому назад разбил лагерь, теперь пустовала, однако хаос, царивший там, оправдывал самые худшие его опасения. Палатка была превращена в груду узких нейлоновых полосок, спальный мешок - в облако гагачьего пуха. Нетронутыми остались лишь тонкий лук, который он недавно вырезал из елового ствола, да моток тетивы из оленьих жил. Не иначе, они приняли лук за дорожный посох. Спустя шестнадцать лет после того, как огонь поглотил последний завод, злодеи, ограбившие Гордона, совершенно не учли потенциальной ценности лука с натянутой тетивой в тот недалекий день, когда выйдут последние боеприпасы. Сейчас он воспользовался им как палкой, роясь в мусоре и пытаясь выудить хоть что-то еще. Невероятно! Они прихватили его дневник! Этот лицемер Септен, наверное, предвкушает, как будет упиваться откровенными страницами во время снегопада, цокая языком над чужими злоключениями и чужой наивностью, в то время как кости автора станут обгладывать пумы и клевать ястребы. Все съестное пропало, разумеется, до последней крошки: вяленое мясо, крупа, приобретенная в одной деревеньке в Айдахо в обмен на песенки и рассказы, пригоршня окаменевшей карамели, которую он раскопал в стальном брюхе ограбленного еще до него автомата. "Черт с ней, с карамелью, - думал Гордон, выуживая из пепла свою сломанную, безнадежно загубленную зубную щетку. - Но зачем им понадобилось делать еще и _э_т_о_?" Ближе к концу Трехлетней зимы, когда остаток его взвода все еще защищал хранилища сои в Уэйне, штат Миннесота, выполняя давний приказ правительства, о котором никто не слыхивал уже много месяцев, пятеро его товарищей скончались от ураганного воспаления ротовой полости. Они погибли страшной, бесславной смертью, и никто не мог сказать, чем была вызвана