Пол Уильям Андерсон
Сумеречный мир
     
     
Пол Андерсон
Сумеречный мир
     
ПРОЛОГ
     
    На ткацком станке мировых перемен
    Богини сплетают судьбы гобелен.
    Отныне узор не стереть, не подправить.
    Вагнер. Зигфрид
     
Глава 1
     
     С высоты в десяток миль земля едва проглядывала сквозь облака. Она мелькала мутными зеленоватокоричневыми пятнами, склеп стратосферы вытягивался до бесконечности, и, несмотря на вой пульсировавшего двигателя, вокруг простиралась безмятежная тишина, которую не мог потревожить ни один человек. Взглянув вниз, Хью Драммонд увидел Миссисипи, мерцавшую, как сказочный меч, и ее плавный изгиб вписался в контуры реки, отмеченные на его карте. Холмы и море, солнце, ветер и дождь — они не изменились. Тысячелетиям медленных лет не удалось оставить на них свой след, как и яркой, но краткой вспышке человечества.
     Хотя там, далеко внизу, особенно в тех местах, где когдато находились города…
     Человек в стратолете тихо выругался; суставы пальцев на клавиатуре управления побелели от напряжения. Его крупная мускулистая фигура с трудом помещалась в тесной загроможденной кабине. И хотя ему не исполнилось сорока, нити седины уже посеребрили темные волосы, плечи сгорбились от горя, задирая вверх поношенную летную куртку, а усталость покрыла невзрачное лицо сетью глубоких морщин. Бессонные ночи превратили глазные впадины в черный омут. Но взгляд пылал огнем, и было чтото ужасное в этом отблеске отчаяния. Слишком многое ему пришлось повидать, и после долгих битв за жизнь в его облике появилась обреченность, ставшая ныне обычной для всех людей погибающего мира.
     Наследник веков, уныло подумал он.
     Драммонд механически выполнил вираж, корректируя курс по естественным ориентирам. Он почти не пользовался видеокамерами и мощным биноклем. Его раздражала безжалостная четкость изображений — все эти широкие мелкие кратеры и стекловидные уступы, которые отражали солнечный свет с настойчивым и пустым блеском змеиного глаза… все эти взбитые в пену, взорванные и разоренные земли вокруг. Но районы смерти выглядели гораздо хуже: скрученные стволы голых деревьев, вихри песка и разбросанные скелеты, над которыми по ночам сияло гибельное голубое зарево. Бомбы стали кошмаром, примчавшимся на крыльях огня и страха; они сотрясли планету, разрушив ее города. Но их зло не шло ни в какое сравнение с радиоактивной пылью.
     Он пролетал над поселками и небольшими городами. Большинство из них опустело — пыль, чума и экономический крах сделали их непригодными для жизни. В других местах еще теплилась жизнь, особенно на Среднем Западе, где люди вели отчаянную борьбу за возврат к агрокультуре, но насекомые и болезни растений сводили ее почти на нет…
     Драммонд пожал плечами. За два года полетов над язвами искалеченной планеты он мог бы привыкнуть к таким картинам. Хотя Соединенным Штатам, можно сказать, повезло — не то что Европе…
     Der Untergang des Abendlandes* note 1, мрачно подумал он. Шпенглер и лучшие умы человечества предвидели крах цивилизации, подточенной червем противоречий. Но они не могли представить себе ада атомных бомб, бомб с радиоактивной пылью, бомб с бактериями, бомб с зараженной плесенью — бомб, которые подобно саранче пожирали живое, проносясь над трепещущим миром. Все эти пророки прежних времен даже не догадывались о том, что на самом деле означает гибель разума на Земле.
     Драммонд встряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли. Он устал от них. Он жил с ними два последних года, которые казались длиннее двух вечностей. К тому же стратолет достиг желанной цели.
     Заметив под собой столицу Соединенных Штатов, Драммонд перевел машину в пике, и ревущий мотор понес крылатую каплю по долгой дуге к заостренному кряжу. После того как братскую могилу Вашингтона навеки затопили воды Потомака, этот небольшой поселок на склоне Каскадных гор стал считаться главным городом страны. По правде говоря, новая столица переживала период эмбрионального развития, и разбежавшиеся по всей стране чиновники лишь иногда напоминали о себе по радио или через авиапочту. Как бы там ни было, крохотный Тейлор в штате Орегон ничем не отличался от других уцелевших городов, но именно здесь по воле случая размешался нервный центр искалеченной, но все еще живой страны.
     Драммонд подумал о сотне ракет, нацеленных в него из зеленых проплешин склона и горных расщелин. По его спине пробежал холодок, и он торопливо передал свои позывные. Когда небольшой самолет мог нести с собой смерть всему городу, под подозрение попадали даже птицы. И хотя отныне не существовало внешней угрозы и каждый понимал, что безвредный маленький городок, в общемто, никому не нужен, напуганные люди больше не хотели рисковать, да и войну никто не объявлял официально законченной. Впрочем, такая неопределенность могла затянуться надолго. На повестке дня стоял вопрос личного выживания. А о переговорах просто забыли.
     Узкополосный передатчик принес осторожный ответ:
     — Эй, на борту. Вам придется садиться на улицу. Вы справитесь?
     Между рядами деревянных домов тянулась узкая пыльная дорожка, но хороший пилот на отличной машине мог творить настоящие чудеса.
     — Да, — ответил он четким и громким голосом, от которого уже успел немного отвыкнуть.
     Сбросив скорость на спиральном спуске, стратолет плавно заскользил мимо крыш. Рев мотора сменился тихим свистом рассекаемого воздуха. Колеса коснулись грунта. Драммонд нажал на тормоза, и машина, подпрыгнув пару раз на ухабах, резко остановилась.
     Тишина оглушила его, как крепкий боковой удар. Беспощадное солнце, раскалив докрасна медь небес, обливало светом невозмутимые горы и одинаково убогие ряды «временных» жилищ, которые казались в этот час абсолютно необитаемыми.
     Вот и мой дом! Хью Драммонд откинул купол кабины и засмеялся резким лающим смехом, в котором не чувствовалось ни радости, ни юмора.
     Он заметил нескольких зевак, которые выглядывали из дверных проемов и жались к стенам домов. Они выглядели сытыми и хорошо одетыми. Многие носили форму, и на первый взгляд казалось, что у них есть какието цели и надежды. Да, это была столица США — столица страны, которой повезло больше остальных.
     — Эй, ты! Вылезай!
     Властный голос вывел пилота из задумчивого состояния, к которому тот привык за долгие месяцы одиночества. Драммонд взглянул вниз на бригаду механиков, которыми руководил мрачный мужчина в форме капитана ВВС.
     — Ах да… конечно, — кивнув, согласился пилот. — Вы хотите укрыть машину. Вам надо освободить посадочную полосу.
     — Хватит болтать, идиот! Вылезай из кабины! В любую минуту над нами может пролететь самолет, и тебя заметят.
     — Но у вас имеется отличная система обнаружения, — возразил Драммонд, перекидывая ноги через край кабины. — Разве может ктото остаться незамеченным? Да и налетов, насколько я знаю, больше не было. Война закончилась.
     — Хотелось бы верить в это, только кто ты такой, чтобы трепать здесь языком? Давай проваливай отсюда!
     Механики подцепили стратолет к электрокару и потащили машину по улице. Драммонд с тоской посмотрел им вслед. Еще бы! Он считал эту кабину своим домом. Сколько дней и ночей… Даже представить трудно.
     Железная птица замерла перед зданием, которое укрыли камуфляжной сетью. Передняя панель с окнами и дверьми откатилась в сторону. Драммонд заметил бетонный скат, ведущий вниз, и огромное, похожее на пещеру пространство. Свет изнутри отражался от ровных серебристых рядов боевых самолетов.
     — Да я смотрю, у вас тут полный порядок, — сказал он капитану. — Но эта техника вам долго еще не понадобится. И, возможно, ее время уже прошло. К тому же большая часть бомб переносится ракетоносителями. Впрочем, ладно.
     Он расстегнул молнию куртки и достал из кармана трубку. Ворот распахнулся, и стали видны знаки различия на его плечах.
     — Оо! Прошу прощения, полковник! — воскликнул капитан. — Я не знал…
     — Все нормально. Мне пришлось отказаться от формы. В тех местах, откуда я прилетел, американцы не очень популярны.
     Драммонд нахмурился и начал набивать трубку. Спасая жизнь, он не раз пользовался кольтом, а то и пулеметами стратолета, и теперь об этом не хотелось даже вспоминать. Он с наслаждением вдохнул густой табачный дым, и тот немного заглушил горький привкус разочарования.
     — В случае вашего прибытия, сэр, генерал Робинсон просил, чтобы вас немедленно привели к нему, — доложил капитан. — Нам вот сюда… Прошу следовать за мной.
     Они шли по улице, взбивая сапогами фонтанчики едкой пыли. Драммонд вертел головой и не переставал удивляться. Он улетел почти сразу после войны — тех двух месяцев Рагнарока* note 2, которые закончились сами собой, когда обе враждующие стороны распались на мелкие формирования и уже не могли обеспечить доставку бомб. Остатки сил ушли на сохранение порядка, на борьбу с голодом и чумой, которые пустились в галоп по их отечеству. В то тяжелое время Соединенные Штаты, потеряв города, задыхались в мятежной анархии, и с тех пор его объединяло с родиной лишь несколько кратких выходов на связь, пока станция космической связи находилась еще в рабочем состоянии. За этот срок они добились потрясающих результатов. Он не знал размеров прогресса, но само существование какогото подобия столицы было вполне достаточным доказательством.
     Генерал Робинсон… Драммонд нахмурил брови, и на его усталом лице проявились глубокие морщины. Он ничего не слышал об этом человеке. Ему казалось, что его должен принять президент, пославший самых отважных и надежных людей в полет над разрушенным миром. Хотя, возможно, остальные пилоты представили необходимые сведения… Нет, только он один побывал в Восточной Европе и Западной Азии. В этом нет никаких сомнений.
     Двое солдат охраняли вход в барак, который выглядел обычным складом. Вот только к чему теперь склады, если в них нечего хранить? Драммонд вошел в прохладный полусумрак вестибюля. Заглянув в одну из открытых дверей, он увидел капрала, который печатал на пишущей машинке. Драммонд заморгал. Это казалось почти невероятным. Архивы, пухлые папки, секретари… Неужели они не исчезли вместе со всем миром два года назад? Земля катилась в темную пропасть средневековья, и в спокойном стуке пишущей машинки чувствовалось чтото неправильное… неверное. Это не соответствовало духу времени.
     Капитан предупредительно открыл перед ним дверь, и, шагнув в комнату, Драммонд внезапно ощутил огромную усталость. Он отсалютовал человеку, сидевшему за столом, хотя рука казалась просто неподъемной.
     — Вольно, полковник, вольно, — добродушно ответил Робинсон, и на его округлом лице засияла улыбка.
     Несмотря на погоны с пятью большими звездами, он не носил ни галстука, ни мундира; его крепкая фигура излучала удивительную уверенность и спокойствие. А судя по положению дел на сегодняшний день, он действительно знал, что делать.
     — Садитесь, Драммонд.
     Генерал указал на кресло, и пилот буквально рухнул на мягкое сиденье. Его изумленный взгляд блуждал по комнате. Роскошная обстановка кабинета выглядела почти довоенной.
     Довоенной… Слово, как меч, разрубило историю пополам и затуманило прошлое, превратив его в смутное золотое зарево за пеленою гари и черного, с красным отливом дыма. Прошло лишь два года. Только два года! Но здравый ум терял свой смысл в огне кошмарных изменений, и, может быть, поэтому Драммонд почти не помнил Барбару и детей. Их облик тонул в потоке лиц — истощенных, безумных или мертвых. Боль, нужда и скребущая душу ненависть превратили их в звериные маски, и его горе давно растворилось в печали мира, оставив вместо чувств холодную логику машины.
     — Вы выглядите очень усталым, — сказал Робинсон.
     — Да… Да, сэр.
     — Давайте отбросим формальности. Я ими не увлекаюсь. Нам предстоит большая работа, а в эти дни для дипломатии может просто не оказаться времени.
     — Да, прошу прощения. Я пролетел Северный полюс, повернул на запад и с тех пор ни на миг не сомкнул глаз… Тяжелое время. Но мне бы хотелось задать вам вопрос, если вы, конечно, позволите.
     Уловив в голосе Драммонда нотки нерешительности, генерал улыбнулся и решил помочь ему.
     — Вы хотите спросить, кто я такой? Отвечаю: я — президент, по должности, по званию, со всеми вытекающими обстоятельствами. Кстати, не хотите ли немного выпить?
     Робинсон достал из ящика стола пузатую бутылку. Спиртное с приятным бульканьем полилось в стаканы.
     — Виски десятилетней выдержки. Когда мы разберемся с бутылкой, мой адъютант приготовит вам настоящую горячую ванну. Гамбай! * note 3
     Драммонд решил, что генерал выучил этот тост во время второй мировой войны, сражаясь на той половине мира. Это было очень давно, в дни его молодости, когда войны еще приносили победы.
     Огненная жидкость встряхнула пилота, сон отступил, и в пустом желудке разлилось приятное тепло. Голос Робинсона вдруг зазвучал неестественно четко:
     — Да, теперь во главе государства стою я. Мои предшественники сделали ошибку, пытаясь склеить разбитые куски и придать державе ее прежний порядочный вид. Их бесконечные скитания ни к чему не привели, а подхваченная гдето болезнь унесла не только президента, но и весь кабинет, став причиной гибели многих других людей. О всенародных выборах можно было только мечтать. Мы положились на естественный ход событий и отдали власть в руки военных, потому что других организованных сил в стране больше нет. Сначала за старшего остался Бергер, но он надышался радиоактивной пыли и, узнав об этом, застрелился. Командование принял я. И могу сказать, что пока мне везет.
     — Понимаю.
     — Впрочем, какая разница? Несколько дюжин новых смертей — не так и много на фоне гибели безымянных миллионов.
     — И вы, конечно, надеетесь на дальнейшее везение? Вопрос грубоватый и прямой, но слова — не бомбы.
     — Да, надеюсь, — решительно ответил Робинсон. — Мы научены опытом и многое поняли за последнее время. Первым делом нам пришлось рассредоточить армию, расквартировав ее в небольших населенных пунктах на ключевых позициях по всей стране. Чтобы остановить волну эпидемий, мы наложили временный запрет на передвижения между городами, выделив лишь абсолютно критические ситуации, при которых следует соблюдать тщательно продуманные меры предосторожности. Вы и сами понимаете, что густонаселенные районы становились бы раем для болезнетворных бактерий. Лекарства не помогали, но при отсутствии новых жертв и переносчиков микробы, пожирая своих хозяев, погибали естественной смертью. Мы попрежнему осторожны в вопросах миграции, но можно сказать, что разгул чумы остался позади.
     — А ктонибудь из других пилотов вернулся? В нашу группу входило несколько человек, и каждого из нас отправили посмотреть, что случилось с миром.
     — Один прилетел из Южной Америки. Их ситуация похожа на нашу, но им не хватает крепкой организации, и они все больше увязают в анархии. До сих пор вернулись только вы двое, и думаю, ждать больше некого.
     Генерал был прав. Оставалось лишь удивляться тому, что ктото еще довел эту миссию до конца. Узнав, что бомба, сброшенная на СентЛуис, погребла в атомном котле всю его семью, Драммонд вызвался добровольцем. Его сердце сгорело от тоски, и он без раздумий отправился на поиски смерти. Он искал ее долго, без страха и гнева и, возможно, поэтому выжил.
     — Вам потребуется время, чтобы написать подробный отчет, — сказал Робинсон. — Не могли бы вы в двух словах рассказать о том, что увидели?
     Драммонд пожал плечами:
     — Войне конец. Все взорвано. Европа захлебнулась в пучине дикости. Она попала в тиски между Америкой и Азией. Бомбы сыпались с обеих сторон. И когда система распределения рухнула, а урожай уничтожили насекомыепаразиты, перенаселенность европейских городов довершила все остальное. Выжили немногие, но они превратились в голодных свирепых животных. Судя по тому, что я видел в России, русским удалось взять ситуацию под жесткий контроль. В их стране образовалось четыре независимых региона, и, хотя им досталось гораздо больше нашего, реорганизация экономики идет полным ходом. Во многих местах меня встречали враждебно. Я не долетел до Индии и Китая, но в России мне довелось услышать немало слухов. И теперь я знаю наверняка — мир разбит на такие мелкие куски, что война уже невозможна.
     — Значит, настало время выходить из укрытий? И мы действительно можем начинать свое возрождение? — тихо спросил Робинсон. — А знаете, Драммонд, я верю, что это последняя война. Ужас гибели нашего мира оставит в памяти людей такой глубокий шрам, что отныне человечество никогда о нем не забудет.
     — Неужели вы думаете, что люди прозреют и станут друг другу братьями?
     — О нет! Конечно, я не так наивен. Пусть наша страна и сохранила общность нации, но война привела к ужасной задержке в развитии культуры. Нам никогда не оправиться от ее последствий. И все же мы снова стоим на ногах! — Генерал встал и взглянул на часы. — Юбилей. Тысяча восемьсот часов моего правления. Полковник, нам пора отправляться домой.
     — Домой?
     — Конечно. Я беру вас с собой. Сказать по правде, вы выглядите как настоящий зомби. Вам нужен месяц полноценного отдыха с хорошим уходом, чистыми простынями и домашней стряпней. Моя жена будет рада такому гостю. К тому же мы почти не видим новых лиц. И раз нам придется работать вместе, я рад, что вы будете у меня под рукой. У нас страшная нехватка специалистов.
     Они вышли на улицу в сопровождении адъютанта. Драммонд чувствовал, что тело готово развалиться на части от усталости. Подумать только — они шли домой… После двух лет полета над разрушенными городами, над рваными кратерами и испятнанным кровью снегом, после холодных ночей под хрупкими навесами, после голода и смерти.
     — Ваш стратолет — бесценное приобретение для столицы, — признался генерал. — В наши дни самолет с атомным двигателем встречается реже, чем зубы у курицы.
     Он мрачно хохотнул, и в его смехе зазвенели холодные нотки.
     — Мне даже трудно представить — два года полета без дозаправки! Кстати, у вас были какието аварии, неисправности?
     — Случалось и такое, но мне хватало запасных частей. Да и стоило ли рассказывать о безумных днях и ночах, когда каторжный труд сливался с отчаянием и импровизацией, пока голод, жажда и чума выслеживали каждого, кто смел оставаться в тех гибельных местах. А когда подошли к концу съестные припасы, добыча еды превратилась в главную проблему и опасность. Он вспомнил, как дрался зимой за объедки, как вырывал из зубов маньяка костлявую птицу, которую ему удалось подстрелить. В памяти всплыла перестрелка изза дохлой лошади, которую он нашел на свалке. А сколько раз ему приходилось сражаться за мясо с его собственных костей. Как он ненавидел себя тогда. Он ненавидел эту падаль, изза которой гибли люди, и, если бы бродягам тогда повезло, Драммонд без сожаления и печали отдал бы им свою жизнь. Он просто выполнял задание, и это задание вбирало в себя все, что у него оставалось. Именно поэтому он старался выполнить его любой ценой.
     И вот теперь работа завершена. Он может отдохнуть. Драммонд с ужасом отмахнулся от этой мысли. Отдых даст время на воспоминания, а там лишь руины и безликие трупы. Но, возможно, и ему найдется дело в гигантской программе восстановления разрушенной страны. Все может быть.
     — Нам сюда, — сказал Робинсон.
     Драммонд даже заморгал от удивления. Перед ним стояла машина, раскрашенная в камуфляжные пятна. За рулем сидел солдат… Ну надо же! Машина! И в довольно приличном виде.
     — Мы запустили несколько нефтяных скважин и открыли небольшой заводик по очистке нефтепродуктов, — объяснил генерал. — Парк общественного транспорта сравнительно невелик, поэтому газа и горючего нам пока хватает.
     Они сели на заднее сиденье. Адъютант устроился рядом с Водителем и положил на колени автомат. Машина помчалась по горной дороге.
     — Куда мы едем? — спросил Драммонд с легким недоумением.
     Робинсон улыбнулся.
     — Между нами говоря, я, наверное, самый счастливый человек на Земле, — ответил он. — Мне принадлежит небольшой коттедж на берегу озера в нескольких милях отсюда. Моя жена отправилась туда перед самой войной и оказалась на полгода отрезанной от всего мира, пока я не перенес в Тейлор свою канцелярию. Так что у меня теперь есть собственный дом.
     — Оо! Тогда вам действительно повезло, — сказал Драммонд. Он смотрел в окно, но почти не замечал веселой зелени деревьев, в которой скакали солнечные зайчики. Пилот вдруг поднял голову и хрипло спросил:
     — А что стало со страной? Только честно, если можно.
     — Какоето время дела шли очень тяжело. Чертовски тяжело, — ответил генерал. — Когда города превратились в пылающие руины, наш транспорт, связь и системы распределения перестали существовать. Экономика развалилась на части за дватри месяца. А потом начались пыльные бури и чума. Люди уходили в сельскую глубинку, но фермеры и жители поселков отказывались принимать все новые и новые потоки голодных беженцев. Страну захлестнуло насилие. Полиция исчезла вместе с городами, осталась только армия, но она не могла навести порядок на таком огромном пространстве. Мы едва сдерживали натиск врага, чьи войска, переброшенные через полюс, вели захват северных территории. И мы не можем разделаться с ними до сих пор. По всей стране скитаются банды, голодные и отчаявшиеся изгнанники, поставившие себя вне закона. Тысячи американцев вынуждены заниматься разбоем, потому что ничего другого им просто не остается. И именно поэтому мы сейчас едем с охраной, хотя ни одна из банд сюда пока не забредала.
     Насекомые и ядовитая плесень почти уничтожили наши зерновые, и в первую зиму люди пережили жестокий голод. Мы перепробовали на паразитах все современные методы, дело повисло на волоске, но на следующий год нам удалось создать небольшой запас продуктов. Конечно, без отлаженной системы перевозок мы спасли лишь некоторых. У фермерских хозяйств попрежнему огромные проблемы, и, честно говоря, эти жуки еще долго будут для нас серьезной угрозой. Как мне хотелось бы иметь исследовательский центр, оборудованный не хуже тех лабораторий, в которых этих тварей создавали. Но мы выкрутимся, полковник. Мы победим.
     — Вы говорили о перевозках… — Драммонд почесал подбородок. — А как насчет железных дорог? Или фургонов, запряженных лошадьми?
     — После войны в стране осталось несколько действующих железных дорог, но в отместку за действия наших диверсионных групп вражеские подразделения подорвали туннели и мосты. Что касается лошадей, их не так и много. Большую часть животных и скота забили на мясо в ту первую зиму. Мне удалось выкупить у окрестных фермеров около дюжины уцелевших коней. Теперь они находятся на моем участке, и я надеюсь увеличить их поголовье, чтобы както сохранить породу. — Робинсон печально усмехнулся. — Пока мы не разведем их в достаточном количестве, фермерам придется работать вместо лошадей.
     — А дальше?
     — Мы пережили худшее. Несмотря на деятельность бандитских формирований, войска контролируют ситуацию в стране. Горожане более или менее накормлены и размещены во временных жилищах. У нас есть мастерские по ремонту машин, мы открыли в поселках небольшие заводы, и они уже сейчас могут удержать экономику от дальнейшего спада. Следующим шагом будет развитие промышленности и укрепление достигнутых рубежей. Я думаю, лет через пять или шесть мы снова сплотим людей, а это позволит провести всеобщие выборы и отказаться от военного положения. Нас ждет большая работа — работа на благо людей и отечества.
     Машина остановилась. Водитель посигналил, отгоняя корову, которая преградила дорогу. Худое неухоженное животное испуганно скрылось в кустах. Сзади неуклюже семенил теленок.
     — Дикая, — объяснил Робинсон. — За два последних года большую часть зверья перебили на пищу. Но многие животные бежали с разоренных ферм, когда их хозяева погибли от рук мародеров или от чумы.
     Он заметил напряженный взгляд Драммонда. Пилот смотрел на ноги теленка, которые были вполовину меньше нормальной длины.
     — Мутант, — сказал генерал. — Теперь таких животных много — последствия облучения. Да что там животные… Если бы вы только знали, сколько детей сейчас рождается с отклонениями. — Он нахмурился, и печаль затуманила его глаза. — Откровенно говоря, это самая худшая из наших проблем.
     Машина проехала рощу и остановилась на берегу озера. Здесь царили мир и покой. Вечернее солнце превращало тихие воды в расплавленное золото, шелестели листвою деревья, а дальше отвесной стеной вздымались величественные горы. В тени огромных сосен стоял небольшой дом, и женщина на крыльце уже поджидала гостей.
     Как в то лето с Барбарой, подумал Драммонд и, прошептав проклятие, вышел из машины. То лето осталось в прошлом. Оно лишь в памяти и никогда не повторится! Забудь о нем, забудь!
     Он заметил нескольких солдат, которые охраняли территорию от случайных мародеров. Под ногами росли странные, похожие на маргаритки цветы, с огромными красными бутонами. В ветвях дерева мелькнула белка. Драммонд увидел маленькую плоскую мордочку, которая выглядела как лицо человека.
     Он взошел на крыльцо, и Робинсон представил его «прекрасной женушке Элейн». Молодая симпатичная женщина с сочувствием взглянула на измученное лицо Драммонда. Он заметил, что она беременна, и в нем шевельнулось смутное восхищение ее верой в жизнь, верой в счастливое будущее.
     Его провели внутрь, и впервые за два года он принял горячую ванну. А потом в честь героя устроили ужин, но пилота так разморило, что он заснул за столом, и генералу пришлось укладывать его в постель.
     
Глава 2
     
     Наступила реакция, и Драммонд около недели провел в бреду, почти не осознавая ни себя, ни других. И все же удивительно, на что способны хорошая еда и сон. Однажды вечером, вернувшись домой, Робинсон застал Драммонда за работой. Склонившись над столом, тот чтото писал неразборчивым почерком.
     — Разбираю записи и данные аэросъемки, — объяснил он. — Думаю, я смогу представить отчет в течение месяца.
     — Вот и хорошо. Не торопитесь. Робинсон устало опустился в кресло:
     — Остальной мир подождет. Этим вы можете заниматься от случая к случаю. Я же хочу попросить вас присоединиться к моему штату служащих для выполнения очень важного задания.
     — Хорошо. А в чем оно будет заключаться?
     — Мне трудно сказать вам чтото определенное. Да и о какой определенности можно говорить, когда мы имеем лишь несколько специалистов и жалкие крохи необходимого оборудования. Давайте остановимся на том, что вашей основной задачей будет организация переписи населения страны.
     — Что?
     Робинсон криво усмехнулся:
     — Я постараюсь выделить вам несколько помощников, но в основном руководство ляжет на вас. — Он склонился вперед и доверительно сказал: — Сейчас это один из насущных вопросов. В принципе работа мало чем отличается от вашего предыдущего задания — тот же облет, как в Центральной Евразии, но с более полным сбором данных. Драммонд, мы должны знать все!
     Он вытащил карту из ящика стола и развернул ее перед полковником.
     — Взгляните, это Соединенные Штаты. Все известные нам необитаемые районы я отметил красным цветом. Его пальцы очертили безобразные рваные пятна.
     — Таких мест очень много, и, конечно же, коегде мы их еще не нашли. Армейские посты я обозначил синими иксами. Как видите, их мало, и они разбросаны по всей стране вблизи густонаселенных территорий. Наших сил катастрофически не хватает. Пока нам удается обеспечить защиту только тех регионов, где проживают зажиточные законопослушные граждане. Бандиты, диверсионные группы и бездомные беженцы попрежнему совершают налеты, грабят поселки и фермы, скрываясь от правительственных войск в лесной глуши или в зонах интенсивного излучения. И что хуже всего — они разносят чуму. Нам не одолеть их, пока мы не восстановим порядок в стране, а этого так просто не сделаешь. Смешно сказать, но сил армии не хватит даже для того, чтобы запустить в ход феодальную систему. Чума распространяется в войсках, как степной огонь.
     Мы должны знать точные цифры. Сколько людей осталось в живых? Половина, треть, четверть или жалкие проценты? Мы должны знать, куда они разбрелись, где осели и каковы их средства пропитания. Только в этом случае наша система товарообмена окажется дееспособной. Мы должны взять на учет все мастерские и лаборатории малых городов, выявить сохранившиеся библиотеки, чтобы спасти бесценные творения культуры, прежде чем грабители, огонь и погода превратят их в пепел и гниль. А как важно знать местонахождение людей, которые могли бы помочь восстановлению страны. Где сейчас доктора, инженеры и ученые, бежавшие из городов? К тому же нам надо определить базы бандформирований, чтобы позже провести облавы. Мы… Черт возьми, я могу продолжать этот перечень дел бесконечно.
     Получив информацию по каждой позиции, мы составим генеральный план перераспределения людских ресурсов, который даст нам перспективы развития сельского хозяйства, промышленности и остальных отраслей экономики. Мы вернем власть гражданского самоуправления, возобновим связь между городами и откроем регулярные транспортные линии. И тогда, полковник, наша нация снова станет на ноги!
     — Понимаю, — кивнул Драммонд. — До сих пор основная задача заключалась в выживании и сохранении того, что осталось. Теперь у вас появилась возможность дальнейшего развития. Осталось узнать, куда и как направить силы.
     — Совершенно верно.
     Робинсон скрутил сигарету и мрачно покачал головой:
     — Табак теперь дороже золота. Мне досталось немного, но о качестве говорить не приходится — мерзкий, как и вся наша жизнь. Господи, эта война была сплошным безумием!
     — Все войны одинаковы, — бесстрастно ответил Драммонд. — Но технология убийств вышла за разумные пределы, и мы просто перерезали друг другу глотки. Пройдет время, и люди снова начнут колотиться лбами о стену. Робинсон, нам нельзя возвращаться к старым порядкам. Мы должны начать новый путь развития — путь здравого ума.
     — Да. И это потребует…
     Дверь на кухню открылась, и в комнату заглянул адъютант. Они услышали веселый грохот тарелок, в ноздри ударил запах вкусной еды. Робинсон придвинулся ближе и понизил голос:
     — Я хочу сказать вам нечто такое, чего не должна знать Элейн. Она… Ее не надо волновать. Драммонд, вы видели наших лошадей?
     — Да, однажды видел. Вы имеете в виду жеребят?
     — Вот именно. За последний год у одиннадцати кобыл появилось пять жеребят. Двое из них оказались настолько уродливыми, что умерли на первой неделе. Третий протянул лишь месяц. У одного из оставшихся раздвоенные копыта и почти нет зубов. Пятый выглядит нормально… пока. Один из одиннадцати, Драммонд!
     — Возможно, эти лошади находились какоето время в зоне радиоактивного заражения?
     — В общемто радиация сейчас везде «повышенная», — сказал Робинсон. — Если вы подразумеваете районы интенсивного излучения, то я думаю, они могли находиться там. Некоторых из них пригнали сюда издалека. Мне говорили, что одного жеребца поймали у самых окраин Портленда. — Генерал нахмурился и тихо произнес: — Будь он единственным с измененными генами, это почти не проявилось бы в первом потомстве, понимаете? Но в случае наших жеребят все мутации шли по убывающей Менделя*. note 4. Любая преобладающая черта должна была стать общей для всех жеребят… хотя бы у трех животных из пяти. Однако факты ставят в тупик — ни один из них не похож на других.
     — Гмм… Я почти не смыслю в генетике, — ответил Драммонд, — но ученые утверждают, что жесткое излучение — а вернее, производимые им вторичные частицы — может вызвать мутации. Я знаю, что такие случаи редки и обычно составляют несколько определенных категорий. Согласно экспериментам довоенных лет, радиоактивность почти не влияет на скорость мутационных изменений, особенно среди млекопитающих.
     — Это они тогда так думали! — Робинсон тяжело вздохнул, и в его глазах промелькнул испуг. — Неужели вы не видели животных и растений? Их стало меньше обычного… Впрочем, я не берусь это утверждать. По нашим отчетам, почти половина убитых или замеченных животных имела какието несоответствия — либо снаружи, либо внутри.
     Драммонд набил трубку и сделал пару глубоких затяжек, надеясь вернуть потерянное спокойствие.
     — Если я правильно понял университетский курс биологии, — тихо сказал он, — большинство мутантов нежизнеспособны. Иначе говоря, путей в стороны много, но дорога к цели одна. Радиация обычно стерилизует животных, но в некоторых случаях она может способствовать генетическим изменениям. Основная масса мутаций вызывает такие несоответствия, что любая особь, наделенная ими, погибает в эмбриональном периоде или сразу же после рождения. Остальная часть мутантов проявляет незначительные, сходные от случая к случаю изменения или различные уродства, замедляющие развитие организма. В некоторых редких эпизодах может получиться нечто действительно достойное, но и тогда мутант не сможет считаться полноправным членом своего вида. Любая благоприятная мутация влечет частичную или полную потерю других основных функций жизнедеятельности.
     — Ваших знаний вполне достаточно, — произнес генерал. — Во время переписи населения вам необходимо отыскать как можно больше генетиков и ученых, имевших какоето отношение к проблемам мутаций. Мы пригласим их в наш центр, в столицу. Но вашей главной задачей, о которой помимо вас и меня будут осведомлены лишь два моих помощника, вашей основной и совершенно секретной работой станет выявление человеческих мутантов.
     У Драммонда пересохло в горле, и он с трудом прошептал:
     — Вы считаете, таких будет много?
     — Да. Но мы не знаем их точного числа и мест обитания. К нам поступают сведения о семьях, которые живут недалеко от армейских постов и довольно часто бывают в гарнизонах — а это только несколько тысяч человек. Статистика отчетов говорит о том, что рождаемость снизилась наполовину по отношению к довоенной. И большая часть рожденных детей имеет явную патологию.
     — Большая часть…
     — Да. Конечно, при сильных отклонениях дети погибают, или их отправляют в институт, организованный нами в Аллеганских горах. Но что делать с остальными, если их родители занимаются укрывательством? Дети с деформированными, недоразвитыми или отсутствующими органами, дети с перекрученным кишечником, хвостами или чемто еще более гадким… Все верно, нам досталась тяжелая доля, но они же могут выжить! И они будут потом размножаться!
     — А любой нормальный на вид ребенок может иметь какойто незаметный выверт или черту, которая не будет проявляться годами, — добавил Драммонд. — И даже самые нормальные дети могут нести в себе черты дегенерации, которые перейдут к их потомкам… О Боже! — Его восклицание больше походило на проклятие. — Но в чем причина? Многие люди находились вдали от взрывов атомных бомб и никогда не приближались к зонам интенсивного излучения.
     — Да, наверное, есть и такие, — согласился Робинсон, — хотя основная доля беженцев приходится на горожан. Не забывайте, в тот первый год вся страна находилась в движении. Люди проходили по самым опасным местам и не знали этого. А ветер развеял радиоактивную пыль по всему свету. И каждому из нас придется глотать ее еще четверть века. Она будет активной несколько десятилетий. Теперь приплюсуем сюда повальную неразборчивость в связях, которая при полном отсутствии предохранительных средств бытует с тех пор и поныне. В таких условиях мутации будут распространяться сами по себе.
     — Но я не понимаю, почему они так многочисленны, — воскликнул Драммонд. — Даже здесь, в горах…
     — В общемто я и сам не знаю, откуда они тут берутся. Возможно, птицы и животные перебрались сюда из других мест. Наш район абсолютно безвредный. Ближайшая зона заражения находится в трехстах милях отсюда, и нас разделяют горы. Конечно, уровень радиации немного повышен, но мой штатный биолог говорит, что его недостаточно для преобразования генов и возникновения мутаций. Он показывал мне результаты довоенных экспериментов. Я думаю, таких островков с нормальными условиями окажется довольно много. Мы должны их отыскать. Но гдето…
     — Суп готов! — прокричала Элейн.
     Она вышла из кухни, втолкнув в столовую тележку с тарелками и кастрюлями. Мужчины встали. Драммонд взглянул на Робинсона и быстро прошептал:
     — Я достану вам эту информацию. Мы составим карту безопасных мест и зон мутаций. Мы устроим перепись населения и ресурсов. Вы получите все необходимые данные. Но что будет дальше, генерал?
     — Пока я хочу знать правду, — ответил Робинсон. — Я хочу знать всю правду.
     
Глава 3
     
     На севере лютовала зима. Огромное серое небо казалось замерзшей твердью, которая нависла над простершимися внизу белыми равнинами. Последние три года морозы наступали рано и длились до самого лета. Коллоидная пыль, поднятая в атмосферу взрывами бомб, ослабила прохождение солнечных лучей всего лишь на дватри процента, но эти проценты привели к ужасным последствиям. Сейсмические бомбы, вызвав серию мощных землетрясений, нарушили геологическую стабильность континентов. В результате сдвига пластов в разломе СанАндреас половина Калифорнии ушла под воду, и этот страшный катаклизм только добавил пыли в атмосферу.
     В памяти Драммонда всплыл полузабытый миф. Fimbulwinter. Предзнаменование богов. Но нет, мы выжили. Хотя наши потомки, возможно, уже никогда не будут людьми…
     Большая часть населения ушла на юг. Волны миграции вызвали голод и болезни. Грабежи, убийства и вооруженные столкновения превратились в нормальные явления жизни. Поэтому в выигрыше остались те, кто не поддался панике, а вцепился в свой кусок земли и уберег урожай от паразитов.
     Самолет Драммонда скользил над огромными воронками с каймой почерневших руин. Когдато здесь шумели города СентПол и Миннеаполис — два близнеца, два потерянных мира. Уровень радиоактивности был попрежнему высок, снег таял, и впадины кратеров казались пустыми глазницами черепа. Драммонд вздохнул и отвернулся. Он становился бесчувственным к смерти, которая витала теперь везде и всюду.
     Стальная птица мчалась навстречу зловещим сумеркам, проносясь над бесконечными белыми полями. Выгоревшие остовы ферм, развалины разграбленных поселков и мертвая зараженная земля… Но он слышал рассказы странников о большом поселении у канадской границы и уже несколько дней пытался его найти.
     Драммонду многое удалось за последние шесть месяцев. Он сплотил приданных ему людей в команду, обеспечил пилотов прекрасными машинами и, загрузив помощников работой, отправился в дальний поиск.
     Конечно, они не могли охватить всю страну. С такими силами это было невозможно. Они выбирали районы почти наугад, их несколько самолетов не знали покоя, хотя в задачу группы входило лишь воссоздание общей картины условий, своего рода поперечный разрез современной жизни. Его пилоты проникали в самую удаленную глушь — на холмы, в прерии и леса. Они налаживали контакты с разбросанными поселениями или встречались с шайками изгоев. Такие встречи проходили поразному, но всегда оставляли в душе тяжелый осадок. Многие радовались и плакали при виде самолета, воспринимая его как символ закона и порядка, как символ того, что они уже называли старыми временами. Но иногда возникали проблемы, и пилотов встречали с подозрением, настороженно или с открытой враждебностью. Во многих замкнутых колониях люди считали, что во всех их бедах виновато только правительство. А както раз эскадрилье удалось спланировать и провести блистательное сражение с кочевой бандой, которая наводила ужас на всю округу. Но именно теперь, после предварительных мер, им предстояло сделать главное — восстановить свое государство.
     Предварительные меры… Звучит банально, но сколько сил ушло на эту огромную работу. Какой ценой дался им этот перечень реальных и насущных дел, которые могла взять на себя страна. Драммонд собрал все необходимые данные. Его люди составили из отдельных фактов целостную картину: несмотря на Дефицит пленки они провели аэрофотосъемку; с помощью опроса, наблюдений и поиска нашли многих специалистов. В их блокнотах, на графиках и в стенографической вязи таилась истина, которую оставалось теперь выявить и использовать на благо людей.
     «Слетаю еще в одно место и отправлюсь домой», — подумал Драммонд. Он говорил себе это, возможно, в тысячный раз. Его сознание, соскальзывая в привычную борозду, описывало все тот же круг и не находило пути из тупика. «Да, Робинсону не понравятся мои слова. Может быть, и неплохо, что тебя уже нет на белом свете. Ты ушла с детьми так быстро, прилично и безболезненно, что даже не заметила своей смерти. А вот другим не повезло. И этот мир больше никогда не будет нашим».
     Он увидел наконец то место, которое искал — скопление домов у замерзших берегов Лесного озера. Его самолет приземлился на белый снег. Истории об этом поселении имели много темных мест и не слишком радовали, но Драммонд полагался на свой опыт. Кроме того, он уже передал в центр полученную информацию. А остальное его мало волновало.
     К тому времени когда самолет, скользнув на лыжах по поляне, остановился у окраины поселка, вокруг него собралась шумная толпа местных жителей. В сгущающихся сумерках люди выглядели заросшими дикарями, одетыми в лохмотья из обрывков тряпок и шкур, которые им удалось раздобыть. Бородатые угрюмые мужчины сжимали в руках дубины, ножи и винтовки. Спрыгнув на снег, Драммонд демонстративно протянул к ним пустые ладони.
     — Привет, — сказал он. — Я к вам как друг.
     — А вам лучше им и оказаться, — прорычал большой человек, который, очевидно, был их вожаком. — Кто вы, откуда и зачем?
     — Вопервых, я хочу вас сразу предупредить, что мой напарник на другом самолете знает ваши координаты, — спокойно солгал Драммонд. — Если я не вернусь в установленное время, он прилетит сюда с бомбами. Но мы не намерены причинять вам какойто вред или вмешиваться в ваши дела. Я, Хью Драммонд из армии Соединенных Штатов, прилетел к вам только для того, чтобы рассказать о нашей стране, которая попрежнему существует.
     Люди медленно осмысливали сказанное. Судя по оружию в руках, к правительству они относились враждебно, но его самолет вызывал у них почти благоговение.
     — А вы надолго к нам? — осторожно спросил вожак.
     — На ночь, если вы дадите мне приют. Я готов заплатить за ночлег. — Он вытащил из кармана небольшой мешочек. — Табак. Их глаза заблестели, и вожак торопливо сказал:
     — Вы остановитесь у меня. Идемте в дом. Драммонд отдал ему кисет и пошел по тропе в окружении возбужденных людей. Конечно, ему не хотелось расставаться с таким бесценным богатством, но этого требовала работа, а ради нее он мог бы отдать и жизнь. Получив табак, вожак смягчился. Поднеся к носу мешочек с коричневыми комочками, он жадно вдохнул аромат и доверительно сказал;
     — Дымить корой или травой — это просто ужасно.
     — Нет ничего хуже, — согласился Драммонд.
     Он поднял воротник куртки и, вздрогнув, пригнулся под напором холодного колючего ветра, который принесли с собою сумерки.
     — А всетаки зачем вы сюда прилетели? — спросил ктото из толпы.
     — Да так, посмотреть, как идут дела. Мы снова создаем правительство и хотим наладить нормальную жизнь. Поэтому нам надо знать, где теперь живут люди, что им нужно и тому подобное.
     — Плевать мы хотели на твое правительство, — проворчала одна из женщин. — Это оно втравило нас в такое дерьмо.
     — Война есть война. Мы никого не просили на нас нападать. Драммонд мысленно перекрестился. По правде говоря, он и сам не знал, кто нес ответственность за гибель мира. Обе стороны, одержимые взаимным страхом, увязли в разногласиях и довели друг друга до истерии. Вспоминая ту панику и слепую агрессию в верхах, он все больше склонялся к мысли, что первые ракеты были выпущены с территории Соединенных Штатов. Но тех, кто знал истину, уже не было в живых.
     — Это кара Божья за наши грехи, — послышался из темноты старческий голос.
     Люди притихли. Хруст снега под каблуками казался скрипучим смехом, словно сама земля хохотала над этими словами.
     — И разве не предсказаны Библией чума и огни смерти, ракеты и людская боль? Разве не живем мы в последние дни перед концом света?
     — Все может быть.
     Драммонд даже обрадовался, когда они остановились перед длинным низким домом. Он и раньше причислял доводы религии к категории легковоспламеняющихся веществ, но в эти времена и при таких условиях они мгновенно превращались в динамит.
     Его ввели в уютный дом с незатейливой обстановкой и просторными комнатами. Следом входили люди. Они жались к стенам, рассаживаясь на полу, теснились возле гостя. Их подозрительность отступила под натиском любопытства: человек, прилетевший на самолете, казался им сказочным чудом.
     Драммонд чинно осмотрелся, отмечая про себя каждую интересную деталь. Три женщины у очага — это означало возврат к внебрачному сожительству. Вполне закономерное явление при послевоенной нехватке мужчин и власти сильной руки. Украшения и утварь, добротные инструменты и прекрасное оружие — все это подтверждало услышанные им истории. Он не мог бы назвать поселок бандитским лагерем, но, когда наступали тяжелые времена, местные жители устраивали засады на бродячих торговцев и совершали набеги на ближайшие города. Их боялись и уважали по всей округе; к ним обращались за помощью и защитой. Впрочем, ничего странного — по таким правилам жила почти вся страна.
     На полу, вылизывая щенят, лежала собака. Три маленьких веселых комочка — один без малейших признаков шерсти, другой без ушей, а третий имел на лапках по восемь коготков. Среди набежавшей детворы Драммонд заметил и тех, кто родился во время войны. Добрую четверть из них представляли уроды.
     Он вздохнул и сел на предложенный стул. С природой не поспоришь. Драммонд встречал мутантов везде, но то, что он нашел их здесь, в самом удаленном от ядерных воронок и радиоактивной пыли месте, стало последним звеном, последним доказательством, в котором он нуждался.
     Теперь требовалось наладить дружеские отношения и незаметно перевести разговор на численность населения, на условия жизни и прошлый урожай — на те вопросы, которые интересовали его больше всего. Сложив непослушные губы в печальную улыбку, он вытащил из кармана флягу.
     — Настоящая хлебная водка, джентльмены. Кто хочет глоток?
     — Мы… Мы! — на разные лады затянуло около дюжины голосов.
     Фляга пошла по кругу. Мужчины тянули руки, ругались и с жадностью хватали ее круглые бока.
     Какой же противной тогда должна быть их брага, с тоской подумал Драммонд.
     Вожак окриком восстановил порядок, и одна из женщин, сняв с глинобитной печи котелок с едой, поставила его перед гостем.
     — А теперь похлебайте нашей болтушки, — с долей радушия сказал хозяин. — Меня зовут Сэм Бакмен.
     — Рад познакомиться, Сэм.
     Драммонд крепко сжал волосатую руку, стараясь показать вожаку, что он не какойнибудь там дохляк и хитроумный пройдоха из столицы.
     — Ну а какая теперь жизнь в других местах? — спросил ктото из задних рядов. — Давненько мы ничего не слышали.
     — Откровенно говоря, вы не пропустили ничего особенного, — ответил Драммонд, набрасываясь на еду.
     Суп действительно оказался вкусным… сравнительно вкусным.
     Утерев ладонью рот, Драммонд вкратце обрисовал ситуацию.
     — Так что вы устроились лучше многих, — закончил он свой рассказ.
     — Да. Наверное, вы правы. — Сэм Бакмен задумчиво почесал спутанную бороду.
     — Ах, черт, что бы я только не дал за бритву! Вот вы нас хвалите, а ведь мы начинали с нуля. В то время каждому хватало горя и бед. Я тогда вел хозяйство на своем участке. Мне удалось сберечь несколько початков кукурузы, немного пшеницы и ячменя, хотя всю зиму я буквально загибался от голода. А весной мою ферму разграбила шайка голодных беженцев, и я ушел сюда. Можно сказать, что мне повезло — я набрел на пустую ферму, обжился здесь и начал вести хозяйство заново.
     Драммонд сомневался, что ферма была пустой, но он знал, что не имеет права судить этих людей. Жажда жизни сильнее любого закона.
     — Потом сюда пришли другие, — вспоминая, рассказывал вожак. — Мы объединились, отстроили поселок, распахали поля. А что делать? Человек не может жить только для самого себя… Разве справишься в одиночку с жуками и прочей нечистью, когда зерно вырастает в невесть что и кругом вас жмут бандиты и воры? Пусть их здесь не много, но прошлой зимой мы положили на снег пару вражеских отрядов.
     Он даже покраснел от гордости, но на Драммонда его слова не произвели большого впечатления. Горстка голодных и замерзших новобранцев вряд ли представляла собой серьезную опасность — безусые мальчишки, потерянные или брошенные в чужой враждебной стране, без веры в себя, без надежды на возвращение домой.
     — Со временем ситуация начала улучшаться, — продолжал Бакмен. — В принципе, можно сказать, что мы выкрутились из этой переделки. — Он замолчал, нахмурился и мрачно осмотрел своих людей. — Эх, если бы только не эти уроды…
     — Каждому да воздается по заслугам его! — запричитал вдруг старик, в глазах которого светилось безумие. — И каждое дитя да будет уродом, как любое растение, животное и мелкая тварь. Ибо пришел в наш мир Сатана, и на всех ныне печать его.
     — Заткнись!
     Огромный Бакмен вскочил со стула и схватил старика за тощую шею.
     — Заткнись, или я размозжу твою лживую голову. Пусть мой сын слеп, но он чист перед Богом!
     — И мой… И мой тоже…
     По комнате пронесся шквал сердитых и испуганных голосов.
     — А я вам говорю, это Божья кара! — пронзительно закричала молодая женщина. — Не сегоднязавтра разверзнется земля и настанет конец света. Готовьтесь ко второму пришествию!
     — И ты тоже заткнись, Мэг Шмидт! — зарычал Бакмен. В его глазах появился дикий блеск, огромные руки угрожающе качнулись, массивная фигура нависла над тщедушной женщиной.
     — Закрой свою лоханку, Мэг, и держи ее на замке. Я здесь хозяин, и, если тебе чтото не нравится, можешь проваливать отсюда. Но знай, я до сих пор не верю, что твой странный ребенок утонул в озере случайно.
     Отступив на шаг, женщина поджала губы и потупила взгляд. Комнату наполнила хрупкая тишина, сквозь которую прорвался насмешливый вой ветра. Один из малышей заплакал. У него были две головы.
     Бакмен медленно повернулся к Драммонду, который тихо сидел у стены.
     — Теперь вы поняли? — мрачно сказал он. — Вот так мы и живем. Не знаю, может, это и есть проклятие Бога. Может быть, миру действительно конец? Иначе отчего детей рождается все меньше и меньше и почти каждый из них урод? Сколько это будет продолжаться? Неужели всегда? Может быть, нам лучше убивать их в надежде на то, что когданибудь родятся нормальные дети? О Господи! Что происходит с этим миром? Что делать? Подскажи!
     Драммонд встал. Его душа стонала от пустоты и усталости, и казалось, что на плечи давит тяжесть нескольких веков. О, как часто он видел эту панику в глазах людей, как часто слышал этот вопль отчаяния.
     — Только не убивайте их! — воскликнул он. — Это будет худшее из убийств, которое не принесет вам добра. Дети рождаются такими изза бомб, и вам не остановить колеса судьбы. Каждый ребенок — это Божий дар, и будет лучше, если вы примете уготованное вам со смирением и достоинством.
     
Глава 4
     
     Для стратолета с атомным двигателем путь от Миннесоты до Орегона — не очень большое расстояние. Драммонд приземлился в Тейлоре около полудня. На этот раз его никто не торопил, а машина так и осталась стоять на открытой площадке. Чуть выше на склоне горы виднелись следы земляных работ, где город намеревался разместить новое летное поле. Люди преодолевали ужас перед небом. Но у них появился новый страх, от которого не спрятаться, не скрыться — страх, с которым им придется жить.
     Драммонд свернул на главную улицу и по обледеневшему тротуару направился к главному управлению. На холодном ветру руки и ноги казались деревянными, а лютый мороз, продираясь сквозь куртку и брюки, вгрызался в тело до костей. Но внутри помещений было не лучше. Запасы горючего подходили к концу, и отопительные системы превращались в легенду.
     Робинсон ждал полковника в вестибюле и, увидев его, торопливо бросился навстречу:
     — Вы вернулись!
     Он еще больше похудел и выглядел лет на десять старше. В каждом его движении чувствовалась какаято нервозность. Генерал сгорал от нетерпения и не мог удержаться от вопросов:
     — Ну как там? Что скажете, полковник? Драммонд вытащил пухлую записную книжку.
     — Все необходимые данные находятся здесь, — ответил он бесстрастно. — Они еще не сведены в таблицы, но вы получите полное представление о демографической ситуации.
     Робинсон схватил его под локоть и повел в кабинет. Полковник чувствовал, как дрожала рука генерала. Он с благодарностью принял стакан виски, и после пары формальных фраз они приступили к делу.
     — Это огромная и важная работа, Драммонд, — произнес Робинсон. — Когда мы закончим воссоединение страны, я представлю вас к награде. Остальные поисковые группы тоже прибыли?
     — Нет. Им предстоит продолжить съемку местности. Работы хватит на несколько лет. В настоящее время я могу представить вам лишь общий обзор ситуации. Но, честно говоря, и его вполне достаточно.
     Драммонд отвел глаза, и Робинсон тут же заметил это. Его насторожили двусмысленные фразы и напряженный взгляд полковника.
     — Неужели все так… плохо? — с дрожью прошептал он.
     — Очень плохо. Судя по делам, страна восстанавливает порядок и начинает новую жизнь. Но в биологическом аспекте мы прошли перекресток эволюции и свернули не на ту дорогу.
     — Что вы этим хотите сказать? Я не понимаю, о чем вы говорите!
     И тогда Драммонд выложил все, жестко и без прикрас. Каждая фраза — как удар штыка.
     — В сравнении с данными довоенных лет уровень рождаемости снизился почти наполовину. Семьдесят пять процентов новорожденных являются мутантами, причем две трети из них жизнеспособны и, по всей вероятности, не будут иметь проблем с размножением. В число здоровых детей пока входят и те мутанты, чьи отклонения проявятся в более зрелом возрасте. Как вы сами понимаете, поверхностный осмотр не позволяет определить внутреннюю патологию и видоизменения генов. Но хуже всего то, что мы не нашли ни одной безопасной зоны. Вот такие дела, командир.
     — Я это подозревал, — сказал Робинсон после долгого молчания и кивнул. Вид у генерала был такой, будто его оглушили мощным ударом. Робинсон тяжело вздохнул и попытался успокоиться.
     — А причины…
     — Они очевидны.
     — Да, вы говорили. Люди прошли через зараженные зоны.
     — Нет, не совсем так. Это объясняет лишь некоторые случаи — если вообще чтонибудь объясняет. Судя по результатам довоенных экспериментов, краткое облучение не может стать причиной мутации, особенно при таком низком уровне радиации.
     — Какая разница? Факт есть факт, и этого достаточно. Мы должны решить, что нам теперь делать.
     — И как можно быстрее, — согласился Драммонд. — Цивилизация гибнет. Пока мы еще сохраняем наше культурное единство, но этому скоро придет конец. Если каждое рождение будет приносить уродов, люди начнут сходить с ума. Их разум и без того подточен болью войны и страхом перед будущим. Но разочарование в детях и крушение семьи затронут глубинные инстинкты. Это приведет к убийствам младенцев. Многие уже сейчас впадают в отчаяние. Корни общества заражены раковой опухолью. Поэтому мы должны действовать незамедлительно.
     — Но как? Как?! — вскричал Робинсон и смущенно перевел взгляд на дрожащие руки.
     — Не знаю. Это решать вам. В прежние времена я бы предложил общеобразовательную кампанию, но при отсутствии средств связи и телевидения она невозможна. Вы можете ускорить программу по объединению страны. Может быть, попытаться… Нет, не знаю.
     Драммонд пожал плечами и начал набивать трубку. Запасы табака подошли к концу, но, вместо того чтобы растянуть их на парутройку дней, он решил отдать предпочтение обычной порции.
     — А ведь это еще не все, — задумчиво произнес полковник. — Мы не знаем, что будет через поколение или два. Возможно, мутанты создадут свое собственное общество. И когда их количество превысит численность людей, они начнут прибирать к рукам льготы и преимущества. Если мы пустим ситуацию на самотек, то одному лишь Богу известно, куда она нас заведет. Такого еще на белом свете не было. Не вписавшись в стандарты эволюции, наша раса погибнет как вид. Мы вымрем как динозавры и мамонты. А представьте, что мутанты начнут междоусобную войну или набросятся на людей. Скрещивание различных пород может породить еще худших уродцев, особенно в период усиления негативных видоизменений. И если мы хотим хоть както повлиять на дальнейшее развитие истории, нам надо действовать, генерал, и действовать быстро. Иначе снежный ком превратится в неуправляемую лавину.
     — Да, вы правы. Мы должны действовать быстро. И жестко! Робинсон откинулся на спинку кресла. К нему вновь возвращалось былое самообладание, но в глазах попрежнему стоял испуг.
     — Мы проведем мобилизацию! — воскликнул он. — У нас есть люди, оружие и дисциплина. Они не в силах нам сопротивляться.
     Драммонд почувствовал, как его горло сжалось во внезапном спазме страха.
     — Что вы задумали? — хрипло спросил он.
     — Расовую войну. Все мутанты и их родители будут стерилизованы. Прямо там, где их найдут! Без всяких разговоров!
     — Вы сошли с ума! — Вскочив на ноги, Драммонд схватил генерала за плечи и как следует встряхнул его. — Неужели вы… Нет, это невозможно! Вы хотите поднять мятеж, начать гражданскую войну и привести мир к окончательной катастрофе?
     — Если мы будем, действовать осторожно, ситуация останется под контролем. — На лбу генерала выступили капли пота. — Мне это нравится еще меньше, чем вам, полковник. Но у нас нет выбора. Либо смертельный бой, либо гибель человеческой расы. Нормальные дети стали слишком редким явлением.
     Он, задыхаясь, поднялся.
     — Нет и дня, чтобы я не думал о мутантах. Все аспекты вопроса ясны, и ваши данные лишь подтверждают мои подозрения. Зло необходимо вырвать с корнем. Поймите, Драммонд, эволюция действует очень медленно. Жизнь не предназначена для таких встрясок и перемен. Если мы не спасем породу настоящих людей, ее уничтожат мутанты. Изменения будут продолжаться, и они будут продолжаться бесконечно, пока не наступит окончательное вырождение.
     Страна огромна, и при таком количестве людей регрессивные отклонения поначалу останутся незаметными, но потом мутации начнут проявляться, и ими будет отмечен каждый. В результате люди просто перестанут существовать. Подтверждением этому могут служить циклы увеличения числа крыс и леммингов. Истребив мутантов, мы спасем нашу расу. А это можно сделать без лишней грубости — небольшой укол, несколько таблеток, и они уже никогда не будут иметь детей. Стерилизация необходима. — Его голос сорвался на крик: — И мы начнем проводить ее незамедлительно!
     Драммонд наотмашь ударил его по щеке. Робинсон судорожно вздохнул, упал в кресло и заплакал. Это было ужаснее всего.
     — У вас нервный срыв, генерал, — сказал Драммонд. — Последние шесть месяцев вы только и думали над этим. Ночи без сна, вопросы, на которые нет ответа, сложная ситуация в стране — все это лишило вас сил. Вы потеряли перспективу. — Немного помолчав, он добавил: — Нам нельзя становиться на путь насилия. Жесткие меры только ускорят гибель цивилизации, которая и без того трещит по швам и вотвот готова рухнуть. Ввергнув страну в безумную бойню мутантов, мы никогда не добьемся победы. Да, пока нас больше. Но нашему поколению не удержать всего континента, не говоря уже о планете. Однажды мы уже говорили на эту тему. Отныне нам предстоит забыть о силовых методах контроля. Тем более что они не несут с собой никакого решения. Неужели мы отбросим урок трехлетней давности, который показал нам истинное лицо войны? Я понимаю ваш страх перед будущим страны, но это не повод для расового самоубийства.
     Робинсон молчал.
     — В любом случае борьба с мутантами к добру не приведет, — сказал полковник. — Их будет рождаться все больше и больше. Яд разлит повсюду, и в любой нормальной семье может появиться ребенок с отклонениями. Мы должны смириться с этим. Мы должны привыкнуть к мутантам И принять их в общество. Только тогда новая раса проявит к нам такую же терпимость в будущем.
     — Прошу прощения.
     Робинсон вытер слезы, и на его мертвеннобледном лице застыла маска хладнокровного спокойствия.
     — Прошу прощения. Я впал в истерику. Вы правы. Просто какоето помрачение. Последние ночи меня мучает бессонница, но стоит заснуть, как тут же приходят кошмары, и снова волнения, нервы, тревога… Да, полковник, мне понятна ваша точка зрения. И я с ней согласен.
     — Вот и хорошо. Откровенно говоря, меня беспокоит состояние вашего здоровья — три года без отдыха, груз ответственности за всю страну, а тут еще и это. Но давайте забудем об инциденте. Тем более что небольшая разрядка нужна иногда каждому из нас. Если вы не против, мы могли бы заняться поиском решения.
     — Да, конечно.
     Робинсон плеснул виски в два стакана и сделал несколько судорожных глотков. Потом беспокойно зашагал по комнате, все больше ускоряя шаг.
     — Дайте подумать… Значит, остается только евгеника note 5. Вложив все силы и средства, мы могли бы сплотить нацию за какиенибудь десять лет. А потом… Конечно, я понимаю, что нам не удержать мутантов от размножения, но мы можем создать законы о льготах для людей и максимально поощрять рождение здоровых детей. Ученые утверждают, что радикальные патологии вызовут межвидовую стерильность, а значит, большая часть мутантов так или иначе будет поставлена на грань вымирания. При верной законодательной системе люди вернут свое превосходство за какието тричетыре поколения.
     Драммонд нахмурился. Его встревожила необоснованная агрессивность генерала. Это совершенно не походило на умного и уравновешенного Робинсона. Психологи говорят, что человек не замечает только того, чего подсознательно боится. Но в данном случае дело касалось самых насущных проблем страны.
     — Ваш план обречен на провал, — жестко сказал полковник. — Вопервых, вам не удастся навязать народу принуждение. Вовторых, вы начинаете повторять заблуждения фашизма и идеи Herrenvolk* note 6 — мутанты хуже нас, мутанты должны занять свое место… Для внедрения таких идей в народные массы вам потребуется развитое тоталитарное государство. Втретьих, это все равно ни к чему не приведет, поскольку остальная часть мира, возможно, за редкими исключениями, отвергнет ваш призыв к контролю за рождаемостью. А мы сейчас не в том положении, чтобы влиять на внутреннюю политику других стран. И такая ситуация может длиться еще несколько поколений. Если мы начнем дискриминацию мутантов, их собратья на других континентах могут затаить на нас обиду и, когда их силы и сплоченность достаточно окрепнут, на нас набросится весь мир.
     — Слишком много допущений, полковник. Откуда вам знать, что эти сотни или тысячи различных видов начнут объединяться? Они похожи друг на друга еще меньше, чем на нас. Возможно, нам даже удастся стравить их в смертельной войне.
     — Может быть, и удастся. Но это вернет нас на старый путь предательства и насилия, на дорогу в ад. Если мы будем называть мутантами всех, кто чемто отличается от обычных людей, если мы будем выделять их в отдельный класс, они вскоре начнут воспринимать свою обособленность, а это обернется ненавистью и бунтом против «истинной расы». Поэтому — нет и еще раз нет! Единственной разумной мерой, или способом выживания, является полный отказ от классовых предрассудков и расовой ненависти. Каждый человек должен чувствовать себя индивидуальностью, частью своей страны и всей планеты. К тому же в нашем положении любые классификации просто смертельны. Люди должны научиться жить вместе, и мы с вами можем помочь им в этом. — Драммонд улыбнулся: — Надеюсь, моя проповедь вас не очень обидела?
     — Да бросьте, полковник. Теперь не до обид.
     — Тогда мне остается еще раз напомнить, что дискриминация мутантов бесполезна и принесет нам только вред. Стабильность генофонда нарушена — на Земле больше нет здоровых людей. А значит, число детей, рожденных с патологией, будет увеличиваться с каждым годом. Через пятьшесть поколений чистая человеческая раса перестанет существовать. — Да, вы правы. Нашей первоочередной задачей станет выживание людей, способных давать здоровое потомство. Мы переправим их в безопасные места, где нет радиации и пыли. Пусть эта популяция будет очень малочисленной, но она станет популяцией нормальных людей!
     — А я вам говорю, что это невозможно! — рявкнул Драммонд. — Нет больше безопасных мест. Ни одного во всем мире!
     Робинсон перестал шагать и, повернувшись к Драммонду, взглянул на него как на врага.
     — Что вы тут несете? — внезапно закричал он. — Откуда вы можете это знать?
     Драммонд рассказал ему о поселении у канадской границы.
     — Как будто вы этого и сами не знали, — скептически добавил он. — Неужели ваши физики не докладывают вам об уровне радиации? Неужели об этом молчат ваши доктора, инженеры и тот генетик, которого я отыскал? Судя по вашим познаниям в биологии, они провели с вами немало времени. И я уверен, что каждый из них убеждал вас в одном и том же!
     Робинсон упрямо покачал головой:
     — Все это чушь! Вы просто не понимаете. Число мутаций не может быть таким большим.
     — Хорошо, допустим, я ничего не понимаю. Но почему бы вам, несчастному глупцу, не осмотреться вокруг? Вы только взгляните на растения и животных! Неужели здесь ни у кого не рождались дети?
     — В томто и дело, что нет. Роды стали редким явлением, и в медицинском центре города на учете лишь несколько беременных женщин. — Лицо Робинсона дрогнуло и сморщилось. — Не сегоднязавтра Элейн должна родить. Она уже в госпитале. Вы, наверное, не знаете, но все наши дети умерли от чумы два года назад. Этот ребенок — моя единственная надежда. И я хочу, чтобы он вырос в правильном мире — без мутантов и бомб. Вы и я… наша дорога закончена. Мы старое поколение — поколение тех, кто разрушил мир. Но мы должны отстроить его заново, а затем уйти и оставить все нашим детям. Я хочу сделать планету пригодной для жизни, потому что здесь останется мой ребенок, понимаете? Вы понимаете меня?
     И Драммонд действительно понял. Какоето время он молча смотрел на генерала. В его груди вскипали нежная жалость и доброта. Скуластое лицо смягчилось, глубокие морщины разгладились, и он тихо прошептал:
     — Да, теперь я понимаю. Так вот откуда эта фантастическая выносливость и желание построить здоровый мир. Вот почему вы чуть не сошли с ума, когда возникла проблема с мутантами. Вот почему вы не можете смириться. — Он обнял друга, а затем слегка подтолкнул его к двери. — Пойдемте навестим Элейн. Узнаем, как ее дела. И не забудьте — по пути нам надо гдето достать цветов.
     
Глава 5
     
     Едва они вышли на улицу, мороз вцепился в их лица колючими пальцами. Под ногами сухо похрустывал снег. Он почернел от сажи и пыли, но небо над головой было удивительно чистым и голубым. Изо рта и ноздрей дымком вырывалось дыхание. Со строительной площадки доносились голоса людей, и нависавшие скалы вторили им слабым эхом.
     — А может быть, нам улететь на другую планету? — внезапно спросил Робинсон и тут же сам ответил на свой вопрос: — Но у нас для этого нет сил и средств. К тому же все остальные планеты не пригодны для жилья. Остается одно — отстроить нашу Землю. Отыскав несколько безопасных мест — а я верю, что их достаточно много, — мы переселим туда здоровых людей и будем ждать, пока период мутаций не закончится. Главное, выжить, а отстроиться всегда успеем.
     — Но безопасных мест больше нет, — напомнил Драммонд. — Ему не хотелось спорить, и он сменил тему разговора: — А что предлагает ваш генетик? Какой выход из ситуации видит биологическая наука?
     — По правде говоря, он ничего не знает. Его область науки, видите ли, до сих пор не изучена. Поэтому он может только Делать научные предположения.
     — И все равно я считаю, что единственным решением проблемы будет принятие мутантов в наше общество на равных правах. Мы должны забыть о насилии. Каждый из нас землянин независимо от того, как он выглядит. — Немного помолчав, Драммонд добавил: — Забавно… Мы считали доброту и смирение довольно непрактичными в общении, но теперь они становятся основными требованиями для сохранения жизни. Как жаль, что мы не поняли этого раньше и нам потребовались миллионы жертв, чтобы признать такую простую истину. Вот только удастся ли нам убедить в своей правоте остальную часть мира?
     В окне одного из домов они увидели цветы в горшочках. Робинсон купил их за последние крохи табака. По дороге в госпиталь он часто останавливался и переводил дух. Его лицо раскраснелось. На висках блестели замерзшие капельки пота.
     Медицинский центр располагался в самом большом здании города, и его оборудование славилось по всей стране. Когда они вошли в просторный холл, к ним навстречу поспешила медицинская сестра.
     — А я только что хотела отправить за вами, генерал, — сказала она. — Роды уже начались.
     — Элейн… Как ее самочувствие?
     — Пока все идет хорошо. Прошу вас, подождите, здесь. Драммонд опустился в кресло и молча взглянул на Робинсона. Тот нервно прохаживался вдоль стены.
     «Бедный малый, — подумал он. — Почему мужчины так забавны в своем ожидании? Только не стоит смеяться над этим. Вспомни себя, когда ты ждал вестей о Барбаре…»
     — Вы знаете, я так рад, что мы достали им обезболивающие средства, — зашептал генерал. — Они здорово помогают… А Элейн такая слабая…
     — С ней все будет в порядке.
     «Эх, приятель, — подумал Драммонд, — тебе бы сейчас не об этом волноваться…»
     — А вы не в курсе… Как долго это длится? Сколько надо ждать?
     — Трудно сказать наверняка. В каждом случае поразному. Вам надо немного расслабиться.
     Драммонд расстегнул куртку и достал кисет. Он наполнил свою трубку табаком и со вздохом передал ее генералу. Это был последний табак, но для друга ничего не жалко.
     — Покурите. Обычно помогает.
     — Спасибо, — ответил Робинсон и шумно запыхтел. Время медленно уползало в прошлое, минуты казались часами, и Драммонд с тревогой думал о том, как ему вести себя, если это  случится. Конечно, он тоже надеялся на лучшее, на данные статистики не предполагали легкого исхода. И все же он не психиатр. Пусть все идет своим чередом.
     А потом их ожидание закончилось. К ним вышел доктор. Марлевая повязка и халат придавали его фигуре загадочный Ж непроницаемый вид. Робинсон застыл перед ним как статуя.
     — Я знаю, вы храбрый мужчина, — сказал доктор мрачно, снимая повязку с лица. — Вам потребуется все ваше мужество.
     — Она… — Его голос почти не походил на человеческий.
     — С вашей женой все в порядке. Но вот ребенок… Сестра принесла небольшой комочек, завернутый в пеленки. Это был мальчик. Но вместо рук от плеча тянулись мягкие и гибкие щупальца.
     Робинсон взглянул на ребенка, и чтото в нем сломалось. Его лицо побелело. В поисках поддержки он повернулся к полковнику. Драммонд видел многих мутантов и знал, что это не самый худший случай. Ему даже удалось немного успокоить убитого горем отца.
     — Он подрастет и научится пользоваться этими… руками. Возможно, в чемто поможет хирургия. Но самое главное — ваш мальчик будет жить. На самом деле это не уродство. А при определенном типе работ он даже будет иметь некоторые преимущества. Если у него нет других отклонений, можете считать, что у вас родился здоровый парень.
     — Других отклонений, — прошептал Робинсон. — Как вы можете такое говорить?
     — Это вы еще не можете. Но у вас хватит мужества, генерал… у вас и Элейн. Вдвоем вы с этим справитесь.
     Да, вдвоем всегда легче, подумал Драммонд и быстро добавил:
     — Я знаю, почему вы не понимали этой проблемы. Вы не хотели ее понимать. Внутри вас находился психологический блок, подавлявший любые факты, с которыми вы не смели соприкасаться. Ребенок стал для вас символом последней надежды. Вы не могли допустить, что он окажется мутантом, поэтому ваше подсознание отметало любые разумные рассуждения на тему мутаций.
     Но истина всплыла на поверхность, и вы поняли, что в этом мире больше нет безопасных мест. Их нет нигде. Это может подтвердить огромное число мутантов, рожденных в первом поколении. Большинство из них проявляет регрессивные отклонения, а это значит, что оба родителя имели предрасположенность к таким изменениям еще до зачатия ребенка. Но генетические изменения возникают Чрезвычайно редко, если только мы не будем причислять к ним тупиковые линии эволюции — например четырехлепестковый клевер или альбиносов.
     Вы только подумайте, сколько же таких изменений должно произойти, чтобы всего за четыре года у значительной части всех мужчин и женщин Земли возникли согласованные пары одинаковых отклонений. А сколько их вообще в генах каждого из родителей? Люди просто отдают то, что собрали после войны.
     И нам остается лишь сожалеть о том, что мы не знали этого раньше. А теперь… Теперь слишком поздно.
     — Пыль… — прошептал генерал.
     — Да, радиоактивная пыль — коллоиды, появившиеся во время атомных бомбардировок; обычная пыль и обычный воздух, перешедшие в нестабильные изотопные формы. Три года ветер разносит этот яд над миром. Его концентрация не слишком высока, хотя и относительно близка к порогу безопасности. Именно поэтому мы наблюдаем небывалую вспышку раковых заболеваний. Этот яд везде. Каждый вдох, каждая крошка хлеба и глоток воды, каждый ком глины, по которому мы прошли, буквально пронизаны радиацией. Она в стратосфере и под землей. От нее не убежать даже на звезды, поскольку она уже внутри нас.
     До ядерной войны мутации встречались редко. Заряженные частицы, проносясь сквозь тело с неимоверной быстротой, почти не затрагивали структуру генов, поэтому их электромагнитное воздействие не вызывало химических изменений. К тому же облученные хромосомы заменялись при воспроизведении новыми и здоровыми. В наше время любой предмет является источником заряженных частиц и гаммалучей. Причем многие гены уже сами по себе содержат радиоактивные атомы.
     Даже в условиях сравнительно низкой радиации почти все половые клетки организма видоизменяются, и при воспроизводстве одна из них дает толчок рождению мутанта. Вот почему мы, наблюдаем регрессивные черты уже в первом поколении людей постьядерной эры. Теперь от этого никто не застрахован и безопасных мест больше нет.
     — Генетики утверждают, что мы могли бы сохранить какоето число настоящих людей, — вяло откликнулся генерал.
     — Честно говоря, я им не очень верю. Конечно, радиоактивность невелика и будет уменьшаться сама по себе. Но прежде чем она превратится в маловажный фактор, пройдет от пятидесяти до ста лет, а к тому времени «чистая раса» окажется незначительным меньшинством. И у ее представителей попрежнему будут видоизмененные гены, не нашедшие пока сходной пары и ожидающие возможности проявления.
     — Вы правы. Наука нам уже не поможет. Ей удалось лишь довести нашу расу до вымирания.
     — Я этого не говорил. Раса сама довела себя до гибели, но наука здесь ни при чем. Ею просто злоупотребили. Если не считать психологических основ, наша культура во всем опирается на науку. Используя ее, мы можем сделать последний и решительный шаг. И только в этом случае люди или их потомки продолжат свое существование.
     Драммонд проводил Робинсона до палаты и мягко подтолкнул его к двери.
     — Вы устали, измучены переживаниями и готовы сдаться, — сказал он. — Завтра все будет выглядеть подругому. Идите взгляните на Элейн и передайте ей от меня привет. Вам надо как следует отдохнуть. Впереди нас ждет огромная работа. И знаете, генерал, я попрежнему считаю, что у вас отличный малыш.
     А потом пожилой мужчина, временно исполнявший обязанности президента Соединенных Штатов, тихо постучал в дверь и шагнул в комнату. Хью Драммонд проводил его взглядом, торопливо вышел на улицу и, на ходу застегивая молнию куртки, растворился в холодных сумерках.
     
     
ЦЕПЬ ЛОГИКИ
     
    Брат принесет брату яд и проклятие,
    И сыновья сестер расторгнут узы родства,
    И более не станет человек щадить другого человека,
    Тягость накроет мир, прибудет блуд и распутство,
    Век топора и меча расколет щиты,
    Век бурь и волков закончится гибелью мира.
    Старшая Эдда
     
Глава 1
     
     Мальчика почти всегда окружало одиночество, и даже среди детей или во время разговоров с ними ему казалось, что он стоит на дальнем краю пропасти, к которому еще не подвели мостов. Его единственным другом был тощий серый пес со странной шишковатой головой и свирепым нравом. Их часто видели на безлюдных окраинах, где они бесцельно бродили по равнинам, заросшим густым лесом, или по высоким обрывистым холмам, которые на многие мили тянулись вдоль реки. И теперь, когда они шли по гребню скалы на фоне кровавых бликов пламеневшего заката, их облик пробуждал в душе какоето смутное чувство — худенький, оборванный большеголовый мальчишка казался гномом из страшной легенды, а лохматое неуклюжее животное, семенившее за ним по пятам, походило на существо из ада.
     Родерик Вэйн увидел их именно так. Возвращаясь домой, он заметил сына на другой стороне реки и громко позвал мальчишку. Тот остановился, медленно повернулся к отцу, и в его глазах застыло изумленное любопытство. Вэйн с болью узнал этот взгляд, хотя на фоне багрового неба Аларик выглядел лишь темным уродливым пятном. И он знал, что сын будет смотреть на него долгодолго, словно не узнавая, словно стараясь присмотреться и вспомнить лицо… чужака. Старая печаль захлестнула сердце, но Вэйн позвал его еще раз:
     — Эй, малыш, иди сюда!
     День в мастерской выдался трудный, и Родерик устал. Починка машин — это, конечно, не уроки математики в саутвэлском колледже, но на развалинах мира выбирать не приходилось, и, чтобы выжить, люди соглашались на все. По сравнению с другими ему еще повезло — так что грех жаловаться.
     В давние времена река пересекала территорию колледжа, и каждый вечер после классной работы он прогуливался вдоль берега, попыхивая трубкой, помахивая тростью и размышляя о чемнибудь хорошем, например о застывших вершинах красоты современной квантовой механики или о том, что Карен приготовит на ужин — да, именно об этих двух вещах, которые только на первый взгляд казались несоотносимыми. В такие тихие летние сумерки он забывал о тревогах и планах на завтра — для них и так хватало времени. Он неторопливо шел по извилистым аллеям, вдыхая табачный дым и прохладный вечерний воздух. В воде отражались кроны старых высоких деревьев, а закат разливал по небу медь и расплавленное золото. Иногда ему удавалось остаться наедине с рекой и далекими звездами. Но чаще с широких и ровных лужаек доносились голоса студентов, которые радостно приветствовали всеми любимого и уважаемого профессора Вэйна.
     С тех пор прошло шестнадцать лет, и эти чудные воспоминания уже покрылись пеленой забвения. В памяти остался лишь злой, непередаваемо ужасный кошмар войны, который за пару месяцев стер с лица Земли каждый маломальски важный город. А потом потянулась череда страданий и бед — болезни, голод, грабежи, невыносимый труд и горе, искорежившее человеческие судьбы. Все это скрыло за собой счастливые прежние дни, будто смыв их потоком стремительных событий. И отныне территория колледжа превратилась в пустошь с почерневшими развалинами, где в высокой траве темнеют туши коров и пустые строения, проливая кирпичные слезы, таращат слепые окна на могилы людей.
     Города исчезли, мировая культура сгорела в огне братоубийственных сражений, и больше не было нужды в профессорах. Тихий студенческий городок в сельской глубинке Среднего Запала захлестнула волна удушливой коммунистической диктатуры, которая жесткой рукой защищала все, что осталось в этих местах. И наступили страшные времена, когда каждого пришлого встречали пулей, а со всех сторон подступали кочевые банды и озверевшие от голода мародеры.
     Но чума прошла стороной, и даже в ту первую зиму большая часть населения выжила благодаря собранным заранее запасам злы. Трактора и комбайны ценились на вес золота. Когда горючее кончилось, их начали переделывать в машины, приводимые в движение лошадьми, быками и людьми. Техников и механиков отчаянно не хватало. Вэйна определили в мастерскую по ремонту машин, и он, к общему удивлению, стал настоящим знатоком своего дела. Никто не мог так ловко распотрошить бесполезный автомобиль и добыть из него запасные части для бесценных комбайнов. За этот талант его прозвали Каннибалом и повысили до управляющего мастерской.
     Но годы шли, и ситуация все больше менялась к лучшему. Диктатуру отменили. Саутвэл снова стал частью страны. Но здесь попрежнему не нуждались в профессорах, а для идущего на убыль числа подростков вполне хватало обычных учителей. Вэйн остался начальником ремонтной мастерской. И вот теперь, устав до дрожи в руках, он брел домой в залатанном засаленном халате. И который раз вид сына, его странный долгий взгляд пробуждали старую печаль и мрачные мысли.
     Аларик Вэйн перебежал мост и присоединился к отцу. Они создавали странный контраст — высокий сутулый мужчина с седыми волосами и удлиненным морщинистым лицом, а рядом тощий оборванный мальчишка, слишком маленький для своих четырнадцати лет, с большой головой, насаженной на нелепое короткое тельце, которое казалось несоразмерным с длинными и тонкими ногами. В путанице взъерошенных каштановых волос его лицо выглядело тонким вытянутым овалом; в огромных светлоголубых глазах застыла безмятежная пустота.
     — Где ты бегал, сынок? — печально спросил Вэйн.
     На самом деле он не ожидал ответа, и его действительно не последовало. Аларик редко разговаривал, и иногда казалось, что он просто не слышит большей части вопросов. Сын смотрел вперед, словно ослепшее создание, но даже при всем его неуклюжем виде в мальчике чувствовалась какаято необыкновенная привлекательность.
     Губы Вэйна скривились в жалкой улыбке, разум заполнила бесконечная усталость. Вот оно — наше будущее. Люди решили оставить мутантам право на жизнь, они смирились с их расовым существованием, признав дом и семью наивысшей привилегией каждого гражданина. Никто не знал, к чему это приведет, и люди боялись задумываться о будущем.
     Они поднялись на холм и пошли по улице. Между плитками мостовой росла трава, в зарослях сорняков стояли полуразрушенные дома. Чуть дальше начинался необитаемый район. В сравнении с довоенным временем население сократилось наполовину. Стерильность, болезни и стычки с бандитами нанесли городу непоправимый ущерб, несмотря на новую волну переселенцев, после того как власти сняли ограничения на въезд.
     Саутвэл вновь приобрел ухоженный вид, в нем появились черты средневековья. По улицам со скрипом катили фургоны, запряженные лошадьми. Женщины в грубых домотканых платьях спешили на рынок. Вечернюю мглу рассеивали факелы и самодельные фонари. В окнах домов сияли теплые отблески свечей.
     На мостовой среди собак, лошадей и крупного скота играли дети. Мимо Вэйнов пробежала стайка чумазых мальчишек — вполне нормальных по старым стандартам и слишком нормальных в своей крикливой злобе:
     — Мути! Мути! Мутант, ахахахаха!
     Скорее всего Аларик их просто не заметил, но свирепый пес ощетинился и зарычал на ребят. В сумерках его огромная бугристая голова лишь издали напоминала собачью и выглядела чертовски жутко. Маленькие пуговки глаз пылали красным огнем.
     Потом им встретилась еще одна группа детей — таких же грязных и оборванных, как первые. Мутанты. Ни одной одинаковой пары. Звериные лица, похожие на страшные маски. Пальцем меньше, пальцем больше. Беспалые ступни и копыта, покрытые ороговевшей кожей; изогнутые спины и нелепая раскоряченная хромота. Визгливая скороговорка карликов. Толстопузые гиганты по семь футов в высоту при своих шести годочках. Бородатые семилетки. А многие и похуже того.
     Однако некоторые из них вообще не имели явных отклонений. И хотя большая часть мутантов выглядела довольно неприятно, их патология не влияла на дееспособность и выживание — во всяком случае не в этой группе. Двое или трое казались вполне нормальными. Их внутренние отличия обнаружили по чистой случайности. Вэйн полагал, что большинство так называемых чистых детей тоже имели мутационные, до сих пор не вскрытые различия, которым предстояло проявиться позже. Впрочем, не каждое отклонение являлось уродством. Например, чрезмерно длинные ноги или ускоренный метаболизм помимо неудобств давали массу преимуществ.
     Дети Саутвэла — да и всего мира, если верить слухам, — делились на две категории. Существовала и третья группа, но ее почти никогда не принимали в расчет. В нее входили безнадежно искалеченные мутанты, рожденные с такими умственными и телесными отклонениями, что их жизнь длилась не более десятка лет.
     Вэйн помнил ужас и отчаяние, когда после войны почти каждый рожденный ребенок нес отпечаток явной патологии. Люди шли на аборты, убивали детей и устраивали погромы. Потом все понемногу улеглось. Родители смирились с тем, что в трех случаях из четырех их дитя окажется мутантом. Но в глубине души они верили, что ребенок будет настоящим, «чистым», и если не в этот раз, то в следующий. Многие отказывались от «неудачных» детей и отдавали их в приюты. Хотя иногда — правда, очень редко — мутации вызывали благоприятные изменения.
     Вэйн таких ребят не видел. В народе ходило немало слухов о мутантахсуперменах, но он сомневался, что в этих удивительных историях есть хоть доля истины. У хаоса тысячи путей, но только некоторые из них вели к созданию жизни. Тем не менее он знал многих детей, у которых бесспорно хорошие приобретения сопровождались потерей чегото другого — например глухого Мартина с его бесподобным орлиным зрением.
     Увидев этого мальчишку в компании других мути, Вэйн кивнул ему, и тот помахал в ответ. Остальные намеренно его не замечали. Мутанты избегали взрослых людей, а порою ненавидели их или питали к ним подозрение. И у них были на то основания. Это первое поколение зарождавшейся расы подвергалось безжалостной травле. Их оскорбляли и избивали — причем не только «нормальные» дети, но и «нормальные» взрослые. Теперь же, когда основная часть их гонителей повзрослела и мути стали большинством среди детей, обоюдная неприязнь и разногласия свелись к угрозам, дворовым дракам и разбитым окнам. Мутанты вдруг поняли, что Земля в конце концов достанется им, и, затаив обиду, решили немного подождать. Смерть и старость людей превратились в их союзников.
     Но Аларик… Старая боль уколола сердце. Конечно, мальчик — мутант. Когда они отстроили госпиталь и запустили рентгеновскую установку, снимки показали, что внутренние органы мальчика находятся в перевернутом зеркальном положении. В общемто ничего особенного — такое случалось и до войны. Но потом у него появились черты слабоумия. Он почти не говорил, а если и говорил, то очень плохо. Аларика исключили из начальной школы за неуспеваемость, и это окончательно отдалило его от окружающего мира. Всетаки странно… Сын много читал, причем с потрясающей скоростью, и Вэйну часто казалось, что мальчик переворачивает страницы просто от безделья. Малыш без устали возился с приборами, которые Родерик перетащил домой из брошенных лабораторий колледжа. Он собирал из проводов и деталей замысловатые конструкции, но им недоставало смысла и цели. А еще, время от времени, Аларик произносил до странности умные и многозначительные замечания, хотя скорее всего они лишь казались такими, и несчастные родители выдавали желаемое за действительное.
     Аларик был всем, что у них осталось. Маленький Айк, рожденный перед самой войной, умер от голода в первую зиму. А после Ала Карен никак не могла забеременеть — радиоактивность оказывала на многих людей медленное стерилизующее воздействие. И все же грех жаловаться… Ал хороший мальчик — воспитанный, послушный, очень застенчивый и душевный. У него нет восприимчивости к цветам, но не всем же рождаться художниками.
     Карен встретила их у порога. Взглянув на ее оживленное радостное лицо, Вэйн почувствовал прилив сил и отголосок забытого счастья.
     — Приветствую вас, джентльмены! — закричала она. — Вы еще не слышали новость?
     — Нет. А какую? — спросил Вэйн.
     — Сегодня к нам прилетел правительственный самолет. И скоро наш город войдет в систему регулярных воздушных перевозок!
     — Ты шутишь!
     — Честное слово! Я слышала это от пилота, а он не меньше чем полковник. После обеда мне понадобилось сходить на рынок, и, когда он приземлился, я как раз проходила мимо поля. Ну как тут удержаться и не поговорить?
     — Действительно, как тут удержаться? — повторил Вэйн, любуясь женой.
     — Ах ты, дразнилка! Но слушай дальше. После того как набежала толпа зевак вроде меня и появился мэр, пилот объявил об открытии авиалинии. Я сама два месяца работала на расчистке посадочной полосы, но, честно говоря, мне не очень верилось, что мы когданибудь будем называть ее аэропортом. И все же наша мечта сбылась. Мы верили, работали не покладая рук, и она исполнилась. Отныне город будет получать одежду, горючее, машины, продукты… Хотя вряд ли — продукты, я думаю, нам придется отправлять самим. Кстати, о еде — суп там не выкипит?
     Ужин получился на славу — все было просто, но со вкусом. Вэйн яростно набросился на еду. Его челюсти перемалывали пищу, а ум — беспокойные мысли.
     — Меня не перестают удивлять нелепые повороты нашей цивилизации, — проворчал он, отодвигая пустую тарелку. — Сначала она вознеслась, как глиняный колосс, затем рухнула в отвратительной войне, и нам пришлось начинать почти с самого начала. Но люди сохранили накопленные знания. У нас остались машины и необходимое оборудование, а значит, мы можем отстроить страну, минуя тупики и промежуточные этапы. Пусть исчезли железные дороги и скоростные магистрали — их заменит национальная сеть воздушных линий. Пройдет десяток лет, и мы пересядем с лошадей и велосипедов в кабины личных самолетов.
     — А главное — мы больше не будем в изоляции, — с энтузиазмом отозвалась Карен. — В нынешнем году это уже четвертый контакт с внешним миром. Даже не верится, что мы снова станем частью мира.
     — Ммм, вернее, частью его остатков, а это не так и много. Мне говорили, что от Европы и большей части Азии почти ничего не осталось, а Африка и Индокитай скатились на грань дикости.
     — Ты только представь себе, какой любопытной будет новая культура, — мечтательно сказала Карен. — Маленькие города и поселки, связанные воздушными линиями. Я думаю, люди откажутся от гигантских индустриальных центров. Как странно… Маленькие города, а между ними огромное пространство дикой природы.
     — Да, — согласился Вэйн. — Но я не стал бы строить сейчас какието предположения. Конечно, мы можем констатировать небольшое улучшение: во многих поселениях люди восстановили быт и хозяйство; чума, жуки и болезни растений почти побеждены; армия отогнала бандитов на далекий юг. Девять лет назад правительство отменило военное положение. Соединенные Штаты и Канада подписали пакт об объединении, а всенародным голосованием на пост президента избрали Хью Драммонда.
     — О мой всеведущий! Я это тоже знаю. К чему ты ведешь?
     — Несмотря на все эти достижения, у нас впереди еще долгий путь. Юг страны затопила варварская анархия. Изредка властям удается выходить на связь с городами Латинской Америки, России и Китая, Австралии, Южной Африки и другими регионами мира. Данные этих контактов подтверждают, что Северная Америка превратилась в маленький остров цивилизации, который со всех сторон окружен океаном дикости. К чему приведет такая ситуация? И что принесет Земле ее молодое племя? Сие тайна, покрытая мраком. Вот поэтому я против воздушных замков и предположений.
     Карен натолкнулась на пустую синеву отстраненного взгляда Аларика, и ее губы задрожали.
     — А вдруг они действительно создадут свою расу… суперменов, — прошептала она.
     — Это невероятно, милая, хотя я согласен, что мечты и слухи о них могут создать величайшую легенду послевоенного времени. Ты же знаешь, сколько теперь рецессивных генов в каждом человеке, и отныне их проявления непредсказуемы. Пройдет несколько поколений, и на Земле не останется семьи без мутантов. Некоторые изменения могут оказаться благоприятными, но их доля так мала, что ею можно пренебречь. Только Богу известно, каким будет конечный результат. Несомненно одно — люди исчезнут с лица планеты.
     — А если мутанты оставят за собой это слово и назовутся людьми?
     — Вполне возможно. Но оно потеряет тот смысл, который мы вкладываем в него сейчас.
     — И все же по теории вероятности в одном человеке могут проявиться несколько благоприятных изменений, — настаивала Карен. — Скажи, разве он не будет тогда суперменом?
     — А почему ты не учитываешь объединения неблагоприятных черт? Нет, дорогая, твой супермен в природе невозможен. Да и что такое супермен? Пуленепробиваемый организм с моторчиком в тысячу лошадиных сил? Или макроцефал, который изъясняется па языке символической логики? Конечно, я понимаю, что ты имеешь в виду какоето богоподобное существо, более прекрасное и возвышенное, чем остальные люди. И я согласен с тобой, что некоторые изменения в человеческой природе могли бы оказаться желанными, хотя и не всегда необходимыми. Но любой психолог скажет тебе, что ни один гомо сапиенс так и не достиг пределов своего потенциала, не говоря уже о понимании резервов человеческого организма. Людям необходимо воспитание, а не эволюция. Как бы там ни было, мы выбрали для спора плохую тему, — грустно заключил Вэйн. — Раса гомо сапиенс уничтожила себя. И теперь людьми будут мутанты.
     — Да… наверное, так. Положить тебе еще кусочек мяса? После ужина Вэйн устроился в своем кресле. О табаке и газетах оставалось только мечтать, а правительство не торопилось выполнять обещание относительно новых радиостанций и телестудий. Тем не менее у него имелась огромная библиотека из собственных книг и тех, которые он спас, унеся из колледжа. Коечто, конечно, уже потеряло свою актуальность, но большинство из них не принадлежало времени. Он открыл потрепанный том и взглянул на строки, знакомые с детства:
     При всем при том, при всем при том,
     Могу вам предсказать я:
     Настанет день, когда кругом
     Все люди станут братья.note 7
     «О, как бы мне этого хотелось. Как часто я мечтал об этом дне! И даже если Берне прав, подойдут ли к мутантам слова простого пахаря? Лучше посмотрим, что скажет другой старый пьяница…»
     Пируем в доме канувших во тьму,
     И лето вновь к зениту своему
     Бежит, но ведь и мы с земного ложа
     Уйдем и станем новым ложем — но кому?note 8
     Он перевел взгляд на Аларика. Мальчик растянулся на полу рядом с полукругом из раскрытых книг. Он чтото быстро выискивал то в одной из них, то в другой, самозабвенно листая страницы. Пустую синеву в глазах сменило непонятное голубое мерцание. Вэйн взглянул на книги: «Теория функций», «Ядерная механика», «Руководство по химии и физике», «Принципы психологии», «Термодинамика», «Ракетостроение», «Введение в биохимию»… Разве можно усвоить такой материал, перелистывая страницы и чередуя тексты разных книг? Этого не могли бы сделать даже величайшие гении в истории человечества. А какой бессмысленный набор… Он так и знал — просто Аларику нравится переворачивать страницы. Неужели мальчик действительно… слабоумный?
     «Ладно, я просто устал. Наверное, лучше всего пойти в постель, — подумал он. — Завтра воскресенье. Можно устроить себе выходной и как следует выспаться».
     
Глава 2
     
     В банде Ричарда Хаммера насчитывалось около пятидесяти мужчин и с десяток женщин, таких же тощих, хитрых и злых. Отряд медленно продвигался вдоль реки. Люди шепотом проклинали острые камни, которые впивались в босые ступни. Обломок луны над головой едва просвечивал сквозь облака. Вода бурлила на скользких порогах, и неверный лунный свет превращал ее в черную жидкую смолу. Холодный ветер шуршал и посвистывал в листве, как зловещий дух ночи. Гдето далеко залаяла собака, и, словно в ответ, в какойто полумиле от них замычала одичавшая корова. Сырая и темная ночь ожидала зла и кровавой жертвы.
     — Дик! Еще долго, Дик?
     Хаммер обернулся на тихий оклик и хмуро взглянул на смутные фигуры шагавших за ним людей.
     — Всем молчать, — прорычал он. — Никто не должен говорить во время перехода.
     — Я буду говорить, когда захочу, — раздался из темноты наглый и громкий голос.
     Хаммер сгорбился и, разглядывая смельчака, хищно выставил вперед освещенное луной лицо, которое почти полностью скрывали всклокоченные волосы.
     — Я здесь начальник, — тихо напомнил он. — И если ты, сосунок, решил оспаривать власть, мы можем разобраться прямо на этом месте.
     На его плече висело единственное в банде ружье, а в кармашках пояса имелось несколько патронов, но даже с ножом и дубиной, а то и просто зубами и ногтями Хаммер мог прикончить в бою любого. И только поэтому он остался в живых, несмотря на вереницу лет, отмеченных голодом, убийствами и бесконечными скитаниями. Он знал, что в банде долго не живут и главарь всегда остается первым кандидатом к  покойники. Он знал, что зависть — лучший повод для убийства, а нож заносит тот, кто ближе всего. Хаммер выжил в этой гонке только потому, что забыл о доверии и покос, о жалости к себе и другим.
     — Ладно, успокойся, — сердито уступил его соперник. — Я просто устал и голоден, а мы все идем и идем.
     — Скоро сделаем привал, — пообещал главарь. — Я уже знаю эти места. А теперь вперед… и чтобы тихо!
     Они шли дальше, почти на ощупь, смыкая от усталости глаза, и вперед их гнал только голод, проевший животы до позвоночника. После долгого перехода в несколько сотен миль по выжженным южным землям им было до злости непросто проходить ночами мимо богатых северных ферм, довольствуясь горстью кукурузных початков или парой украденных кур. Но Хаммер хотел проскочить к городу незаметно, поэтому он без лишних слов наводил порядок в отряде и вел его дальше. Никто не знал о плане главаря, но банда понимала, что эта вылазка в глубь мирной цивилизованной страны не обойдется без сражений. А значит, будут грабежи и добыча, шептались люди с волчьим нутром.
     Когда Хаммер сделал привал, луна почти опустилась к горизонту. Бандиты поднялись на высокий холм, чтобы взглянуть на темную массу в двух милях от них. И они увидели город.
     — Теперь всем спать, — сказал главарь. — Удар нанесем перед самым рассветом. Мы возьмем там все — еду, дома, женщин и выпивку! А может, и больше этого, парни!
     Люди валились с ног от усталости. Они не могли думать ни о чем другом, кроме сна. Бандиты растянулись на земле, словно стая диких животных. Лохмотья из кожи и домотканого полотна едва прикрывали их тощие тела. Вооружение составляли ножи, дубины, косы и топоры, но иногда встречались копья и луки. Повернувшись к спящему городу, Хаммер сел на кусок скалы. В темноте его огромная фигура напоминала бородатую гориллу. К нему присоединились два его верных помощника — жилистые молодые парни, от которых на милю несло кровью и жестокостью.
     — Ладно, Дик, выкладывай, что за идея, — проворчал один из них. — Не зря же мы перлись сюда как придурки. Если тебе нужны жратва и бабы, то их хватало и там, откуда мы пришли. Что ты задумал?
     — Много чего, парни, — ответил Хаммер. — А теперь закройте рты и не поднимайте шума. Я объясню свой план. Этот город даст нам коечто побольше, чем неделю кормежки, покоя и загулов. Он даст нам… дом.
     — Дом! — прошептал другой бандит. В его холодных глазах появился дикий отстраненный блеск. — Дом! — повторил он. — Это слово — как из другого мира. Слишком давно я его не произносил…
     — Мне довелось жить здесь перед войной, — с тихим вздохом продолжал Хаммер. — А когда все пошло ко дну, меня забрали в армию. В нашем подразделении вспыхнула чума, и те, кто не умер в первую неделю, ушли в холмы. Я отправился на юг. Страна полным ходом катилась под откос, и мне показалось, что лучше идти туда, где тепло. Но слишком многие думали так же.
     — Ты рассказывал эту байку уже тысячу раз.
     — Знаю, милый, знаю… А что ты хочешь? Тому, кто прошел через такое дерьмо, этого не забыть уже никогда. И я помню, как умирали люди… как их жрала чума. Но потом все понемногу улеглось, и дела пошли на поправку. Мне понравилось одно местечко, я обосновался там и завел хозяйство.
     Собака снова залаяла — на этот раз гораздо ближе. Ее жуткий лай превратился в мрачное рычание. В прежнем мире таких звуков не было. Они появились после того, как начались мутации.
     — Эта зверюга разбудит весь вонючий город, — проворчал один из бандитов.
     — Людям нравится спокойная жизнь, и они быстро забывают уроки прошлого, — сказал Хаммер. — Вы только посмотрите, как они здесь привыкли к миру и порядку. Никакой охраны. Повсюду отдельные фермы. А там нам приходилось сражаться за каждый клочок земли. А когда поля зазеленели, на нас свалились жуки и прочая нечисть, чуть позже наводнение смыло скот, дома, запасы… и я снова подался в банду. С тех пор мне часто вспоминались старый дом и тихий Саутвэл, его прекрасные пастбища и умеренный климат. Судя по слухам и рассказам, вся эта часть страны жила почти как раньше. И поэтому я решил вернуться.
     Свет луны скользнул по лицу Хаммера. В холодной тьме блеснул оскал его зубов.
     — Ладно, босс, ты всегда любил потрепаться. Может быть, поднатужишься и перейдешь к делу?
     — А это и есть дело, малыш. Городок отрезан от всего мира — ни железных дорог, ни телефона. Если мы захватим его, наши парни позаботятся об окрестных фермах. Мы заткнем рот каждому, и соседние поселения ничего не узнают. Но слушайте дальше… Вы и сами заметили, что здесь бывают представители правительства. В кукурузе всего несколько жуков — значит, ктото должен опылять посевы. Вчера мы видели пролетевший самолет. И мне кажется, они тут частые гости.
     Его помощники тревожно поморщились. Один прошептал:
     — Я не хочу иметь дел с правительством. Они нас попросту повесят.
     — Если дотянутся! На самом деле это власть слабаков. Они даже не пытались прорваться на юг, и лишь пару раз трусливо сунули туда свой нос. Я так полагаю, что все правительство сидит в том городе, о котором мы слышали. И этот город находится гдето в Орегоне. Но мы узнаем подробности от тех, кого захватим. Они все расскажут!
     Слушайте внимательно, ребята! По какимто причинам правительство хочет наладить связь с Саутвэлом. Машин и дорог не хватает, поэтому они используют самолеты. А значит, рано или поздно один из них приземлится в этом городке. Пилот вылезет из кабины, и самолет станет нашим. Я еще не забыл, как сидеть за штурвалом. Мы слетаем в Орегон и, приземлившись в столице, прихватим с собой какуюнибудь большую «шишку», а то и самого президента. Пилот расскажет нам все — куда садиться, где кого искать. Их самолеты примелькались, шума от них мало, к тому же никто не ожидает такой заварухи. Если их вояки заметят нас, они подумают, что прилетел коекто из своих.
     Вот так, парни. Мы захватим большую «шишку» и узнаем, где хранятся атомные бомбы. Наверняка у них под боком есть какойто запас, и нашему заложнику придется сделать все, чтобы мы их получили. А если ему наплевать на свою жизнь, мы возьмем его семью, чтобы жена и дети замолвили за нас словечко. Так или иначе, бомбы будут наши. По городу расползутся слухи, страна потеряет доверие к власти, и правительство пошлют ко всем чертям. Мы перетащим сюда бомбы и оружие, объявим эту территорию своей и станем хозяевами Саутвэла — князьями, баронами… королями! А позже наши люди отправятся на завоевание других земель. И ни одно правительство нас уже не остановит.
     Хаммер вскочил. Он уже видел в воображении картины великого похода. И, конечно же, в глубине души он знал, что его предназначение не в грабежах и разбоях. Закаленный болью и горем, после долгой битвы за жизнь, Хаммер видел себя победителем — Александром… Наполеоном. Он действительно хотел сделать свою страну великой и мощной державой. Что касается других… Слишком долго в его судьбе «другие» означали «врагов», и плевать он хотел на остальную половину мира.
     — Больше не будет голода, — тихо шептали его губы. — больше не будет замерзших от стужи и промокших под дождем. Люди узнают покой. Никто не будет прятаться и убегать. Мы остановим это вечное бегство в никуда. Наши дети перестанут умирать от голода. Они будут расти такими, какими их задумал Господь — свободными и счастливыми. Эх, парни! Мы построим собственное будущее… И я уже вижу прекрасные высокие города под мирным и добрым солнцем.
     Его помощники неловко шевельнулись. После десяти лет общения они привыкли к странным перепадам настроения своего грозного главаря. Восторженные речи и огромные амбиции Хаммера не вмещались в рамки мышления этих парней, но внушали им ужас и благоговейный трепет. На юге о ловкости и дерзости Хаммера ходили легенды, и даже враги уважали его за удачу. К тому же план казался простым и выполнимым.
     Размышляя о будущем, они обычно мечтали о хорошем богатом доме с большим гаремом и грудами барахла. Но свержение правительства было настоящим делом, за которое не жалко отдать и жизнь. Им с детства твердили, что во всех болезнях и бедах, во всей их горькой судьбе виновато только правительство. Потом оно стало их врагом. Оно убивало лучших друзей, лишало добычи, загоняло в трудовые лагеря. Правительство мешало жить, натравливая на них всех и каждого. И оно никогда не оставит их в покое… наедине с этой милой зеленой землей.
     По если они сделают это… Если у них появится оружие… Собака, бродившая вокруг стоянки бандитов, мелькала в пятнах лунного света, как бесформенная призрачная тень. Издав короткий тоскливый вой, пес медленно спустился по склону холма и помчался к засыпавшему городу.
     
Глава 3
     
     Аларик Вэйн проснулся от скребущих звуков. Затуманенное сознание прорвалось сквозь пелену сна, и мальчик открыл глаза. Лунный свет, вливаясь в окно, мерцал на корешках разбросанных книг и серебрил сталь приборов, расставленных на полу у стены. А там, за окном, начиналась чернобелая фантазия, в которую превращался мир под чарами высоких звезд.
     И вот пришло пробуждение. Выскользнув из кровати, Аларик подбежал к окну и взглянул в прорезь ставня. Его пес, царапая стену, просился внутрь. Животное нервничало и казалось возбужденным. Мальчик раскрыл ставни, и пес быстро перескочил через подоконник.
     Тихо заскулив, собака дернула Аларика за штанину пижамы, фыркнула в сторону юга и встряхнулась. Большие светлые глаза мальчишки засверкали в лучах сияющей луны, но маска из косых теней закрыла детское лицо, и на виду остались только три морщинки, выдававшие серьезную озабоченность.
     Ему надо… надо… подумать!
     Пес предупреждал об опасности с юга. Но мутация, изменившая мозг животного, лишь обозначила зачатки разума, и верный друг во многом попрежнему оставался собакой. Он не мог понимать или сопоставлять события, выходившие за грань элементарного уровня. Три года назад, заметив у щенка определенные задатки, Аларик занялся его обучением, и постепенно между ними установилось частичное взаимопонимание. До этого времени они просто помогали друг другу — охотились, совершали дальние походы или убегали от диких собак. Но теперь пришла настоящая опасность. Там, за городом, в южном направлении, появились плохие люди — вот и все, что могла сообщить собака. И этого хватило бы для любого нормального человека. Но Аларик не был нормальным.
     Он стоял, подрагивая от усилий. Тонкие пальцы судорожно сжимали голову, как бы вминая в череп выползавший от напряжения мозг. Что все это значит? Как ему поступить?
     Опасность оформилась в образ, он замкнул на нее цепь приставных инстинктов и начал ждать подсказки. Первый импульс пришел от шайки «чистых» детей, которые договаривались избить мутанта. Второй появился от стаи диких собак, а третий — от следа медведя. Первое решение: с тех пор как численность людей уменьшилась, хищные звери совсем обнаглели — надо бежать. А потом, будто в конвульсиях внутренней борьбы, мозг извергнул старое решение: бежать должен весь город — личное бегство поможет.
     Надо думать… думать! Есть опасность, от которой нельзя убежать. Что делать в этом случае? Ум ощупывал мглу неопределенности, но зацепок не хватало, и череп начинал заполняться безумным звоном разомкнутых логических цепей.
     Разум не дал ответа, однако на помощь пришли инстинкты. Словно почувствовав беду, они собрались в могучий темный вал и в конце концов прорвались сквозь бурю сознания.
     Вот это да! Какая простота! Аларик расслабился, в глазах блеснул восторг от восхитительного и конкретного решения. Оно оказалось таким же ясным, как и любое элементарное приложение теории трех тел. Если нельзя избежать опасности, с ней надо сражаться!
     Сражение, разрушение… Да, чтото придется разрушить. Надо немедленно отправляться на электростанцию. Там недавно закончили ремонт генераторов, а значит, он найдет все, что ему необходимо.
     Аларик быстро оделся и, взглянув на луну, подсчитал оставшееся время. До рассвета оставалось несколько часов. Он сам не чал, откуда пришло это знание. Но мальчик не сомневался, что враг устроит налет перед самым рассветом. Любая задержка грозила бедой! Он выпрыгнул в окно и побежал по улице. Следом мчалась огромная собака. Пятна лунного света лишь подчеркивали пустоту и безмолвие улиц.
     В принципе, город мог запустить электростанцию в любое время. Все оборудование и измерительные приборы находились на своих местах. Однако для уборки урожая потребовалось несколько очень важных механизмов, с помощью которых осуществлялась подзарядка аккумуляторов, и с освещением решили подождать.
     Темное здание у реки походило на тушу великана, а окно, подсвеченное изнутри масляной лампой, казалось единственным глазом циклопа. Сбоку, срываясь вниз с бетонной дамбы, шумела вода. Сразу после войны турбины вышли из строя, провода и части генераторов растащили по домам, а коечто использовали для починки зерноуборочных машин. И вот совсем недавно правительство призвало народ к восстановлению хозяйства, и Саутвэл получил все необходимое для запуска гидроэлектростанции. По такому случаю город даже устроил праздник, а мэр сказал, что после долгого падения в пропасть это еще один шаг вверх по лестнице развития.
     Аларик постучал в дверь и громко закричал. Внутри раздался звук скрипнувшего стула и послышалось медленное шарканье ног — настолько медленное, что могло довести до бешенства. Все еще задыхаясь от быстрого бега, мальчик нервно переминался на ступенях. Нет времени, нет времени!
     Дверь со скрипом отворилась, и ночной сторож, близоруко щурясь, уставился на Аларика. Старик разбил очки еще во время бомбардировок и с тех пор никак не мог достать новые.
     — Ты кто, мальчик? — спросил он. — Что тебе нужно? Аларик нетерпеливо проскользнул мимо него и побежал на склад. Он знал, где лежали необходимые вещи, но работа предстояла долгая, а времени оставалось ужасно мало.
     — Сюда нельзя… Эй, ты! — с негодованием закричал сторож и, прихрамывая, направился к нему. — Придурковатый мути. Ты в игры со мной собрался играть?
     Аларик стряхнул с плеча цепкую руку старика и жестом подозвал собаку. Пес зарычал, шерсть на загривке встала дыбом, и сторож поспешно отступил назад.
     — Эй, на помощь! — закричал он хриплым голосом. — На помощь! Грабят!
     Откудато из глубины разума, почти инстинктивно, пришли слова.
     — 3заткнись, — сказал Аларик, — или пес убьет ттебя.
     Он не шутил.
     Животное рявкнуло басом и, роняя слюну, злобно лязгнуло клыками. Сторож медленно опустился на стул. Кровь отхлынула от его лица. Собака села перед ним и удовлетворенно зевнула.
     Складская дверь оказалась запертой. Аларик схватил тяжелый гаечный ключ и, просунув его в широкую щель, отжал панель двери. Потом вбежал в небольшую комнату, быстро осмотрелся и начал отбирать материалы.
     Вот эти провода… пару индикаторов… несколько трубок… батареи. Быстрее! Надо торопиться!
     Втащив груду железок в операционный зал, он сел на корточки перед огромными генераторами, от которых исходило монотонное гудение, и, словно маленький гномоборванец, принялся за работу. Сторож с тревогой и изумлением смотрел на размытый контур его фигуры. А пес бдительно следил за стариком, с угрюмой злобой надеясь, что тот попытается сделать какуюто гадость… Аларик был единственным, кто его понимал и любил, и ради этого мальчика он перекусал бы весь мир.
     Над домами, полями и страной тускло замерцал холодный рассвет, но едва он сверкнул на глади быстрой реки, как вернулась глубокая тьма. Люди Хаммера пробуждались с чуткостью животных. В утренней мгле, среди клочьев сырого тумана, послышались стоны, проклятия и шепот. Рваная одежда потяжелела от росы и влаги. Голод рвал душу — о, как хотелось есть! — и они, дрожа от холода, смотрели на неподвижное пятно конечной цели. Во рту набиралась слюна, глаза блестели похотью.
     — Эта страна прекрасна, — шептал Хаммер, — и лучшей земли не найдешь. На полях колосится урожай, белый туман стелется над рекой, а та сверкает, как лезвие ножа… Это моя земля! — Его голос окреп. — Джо! — крикнул главарь. — Возьмешь двадцать парней и обойдешь город с севера. Когда пройдете мимо главной дороги, оставь несколько человек на окраинах и на мосту через речку; остальных поведешь на главную площадь. Бак, твои пятнадцать человек пойдут с запада. Войдешь в город одновременно с Джо, расставишь ребят по периметру, а пару человек пристроишь в том большом здании на Пятой улице. Насколько я помню, ты еще не разучился читать таблички на домах? Когда все сделаешь, присоединишься к Джо. Остальные отправятся прямо на север. Всем соблюдать тишину. Любой, кто встретится на пути, должен быть оглушен или убит. Будьте готовы к бою, но сами в драку не лезьте. А теперь расходимся!
     Две первые группы спустились вниз по склону холма и исчезли в туманной мгле. Хаммер немного подождал. Он заранее поделил банду на отряды, во главе которых поставил своих помощников, но лучшие люди остались с ним, в его штурмовой бригаде. Он приказал им построиться и произнес короткую речь. Тихий голос впивался в туман как холодный клинок.
     — Судя по тому, что я видел здесь и в других местах, они не ожидают ничего подобного. Их давно никто не тревожил. Да им и в голову не могло прийти, что какойто банде хватит наглости и ума прорваться с дальнего юга на их жирные земли. Тут нет патрулей, и на весь район наберется, возможно, лишь несколько полицейских, которые дрыхнут сейчас в теплых кроватках. У нас не будет никаких проблем. Все оружие находится в полицейском управлении. Это здание станет нашей первой целью. Получив оружие, мы получим и город. Но я откручу голову любому, кто начнет пальбу без моего приказа. Ктото из горожан мог приберечь винтовку или ружье, и, если мы сдуру попрем на них, они отправят нас прямо к чертям на сковородку.
     По рядам истощенных оборванцев пробежал тихий ропот. Сверкнули свирепые глаза. В тусклом румянце первых солнечных лучей блеснули ножи и топоры. Цепкие пальцы сжимали копья и луки Эти люди прошли через многое, и здесь не было трепета нетерпения или безумной бесконтрольной жажды крови. Они не рвались в бой, но и не страшились смерти. Шестнадцать послевоенных лет и злая судьба научили их терпению. Они умели ждать.
     Хаммер никогда не пользовался часами. Он чувствовал ситуацию нутром, и этот дар не раз спасал ему жизнь. Какимто внутренним зрением он видел, как остальные группы приближались к окраинам города. Главарь поднял руку, отдавая сигнал, и, передернув затвор винтовки, начал спускаться с холма.
     Белый туман стелился по земле, скрадывая топот босых ног. Вокруг звенела предутренняя тишина. Мокрая трава хлестала голени и икры. Вдалеке замычала привязанная корова, и крик петуха встретил алые стяги рассвета. Но тишина вернулась вновь. Обреченный город попрежнему спал.
     Они вышли на треснувший бетон центральной магистрали и снова ощутили забытое чувство чегото прочного и стабильного под ногами. Вскоре начали встречаться брошенные разграбленные дома. Хаммер отметил, что в грозные годы чумы и беспредела Саутвэл, как и другие города, сжался в компактное обороноспособное ядро, но с тех пор так и не разросся до прежних пределов.
     Какая беспечность — ни одной укрепленной заставы. Они возьмут этот город без труда. И пусть их всего лишь горстка в сравнении с численностью горожан — они компенсируют разницу напором, внезапностью и жестокой расправой. На краю обитаемого района Хаммер остановился, назначил шестерых бойцов на патрулирование территории, а затем повел остальных к центру города. Банда перешла на медленный шаг, чувства обострились, каждый нерв и мускул напрягся для броска вперед или прыжка в сторону.
     Из переулка послышался стук копыт. Хаммер сделал знак лучнику, и тот с усмешкой вложил стрелу в тетиву. Обогнув угол дома, на улицу выехал конный полицейский. Особого впечатления он не производил — револьвер и тусклое пятно полицейского значка были единственными знаками отличия. Его одолевала дремота, и он спешил в участок, чтобы доложить об окончании дежурства и отправиться домой. А его жена, наверное, уже готовила завтрак.
     Тетива натянулась, издала глухой вибрирующий звук, и громкий стон расколол тишину. Стрела попала в грудь. Седок вывалился из седла. На его лице появилось и застыло такое нелепое удивление, что пара бандитов захохотали. Хаммер выругался. Лошадь отпрянула в сторону, заржала и, в панике переходя на галоп, поскакала по улице. Эхо от стука копыт забилось между стенами, словно треск боевых барабанов.
     Какойто мужчина выглянул в окно. Он сонно потер глаза, но, заметив вооруженных топорами оборванцев, вздрогнул и попытался закричать. Стрела оборвала короткий возглас. Из горла вылетел булькающий звук, который тут же перешел в сиплое шипение.
     — Корявый Зуб и Мекс, идите в этот дом и прикончите остальных! — приказал Хаммер. Сам того не осознавая, он сделал величественный жест рукой. — Вы пятеро будете разбираться со всеми, кто нас заметит. Остальные, вперед!
     Отбросив излишнюю осторожность, но стараясь не поднимать шума, они побежали по улице. Город во многом изменился, однако общая планировка осталась той же. Лицо Хаммера исказила мрачная усмешка. Он прекрасно помнил это полицейское управление — в былые времена его таскали туда чуть ли не каждый субботний вечер.
     Пробежав квартал, они приблизились к участку. Все та же мощеная площадь, все то же здание, потемневшее от времени. Вот только не было больше лепных украшений и вместо машин перед входом стояли запряженные лошади. Из приоткрытой двери проглядывала полоска света.
     Бандиты ворвались внутрь. Дежурный сержант и пара других парней, моргая от изумления, таращились на винтовку Хаммера. Их руки медленно поднялись вверх. Бандиты веером рассыпались о коротким коридорам, осматривая каждый утолок и заглядывая в каждую комнату. Раздались крики и быстрый топот. Короткий резкий лай револьвера сменился шумом драки.
     Снаружи послышалось ржание и стук копыт. Грохнул выстрел, и один из бандитов, стоявший на стреме у двери, упал. Подскочив к окну, Хаммер выбил прикладом стекло и открыл стрельбу по конным полицейским. Он насчитал не меньше полудюжины всадников, которые, вернувшись с постов, стали свидетелями захвата их участка.
     Он понимал, что сейчас не до точности, главное — протянуть время, пока не кончатся патроны. Первый выстрел ушел «в молоко», вторым он подстрелил лошадь. Третья пуля высекла искру, задев столб осветительного фонаря. Полицейские открыли ответный огонь. Им явно не хватало выдержки и меткости. Однако пара пуль просвистела в опасной близости от головы, разнеся крестовину рамы и оставив на стене за спиной Хаммера два темных пятна.
     — Эй, Дик! Мы здесь!
     Из коридора выбежали несколько парней. Он увидел в их руках оружие, которое они несли, как чтото святое и прекрасное.
     — Босс, это для тебя!
     Хаммер схватил протянутый автомат и передернул затвор. От долгой очереди занемели пальцы. Кавалеристы рассеялись по переулкам, оставляя мертвых и раненых. Страх гнал их прочь — прямо в лапы остальных групп! Хаммер радостно захохотал.
     — Мы захватили все здание, — задыхаясь доложил один из его людей. — Боба ранили в руку, и я видел, как они подстрелили Тони и Маленького Джека. Но город наш!
     — Хорошо. Проследи, чтобы этих ублюдков закрыли в камерах. Пусть ребята возьмут оружие и лошадей. Надо поднять весь город. Сгоняйте людей на главную площадь. За попытку к бегству и неповиновение расстреливать на месте. Но будьте осторожны. Возможно, ктото начнет отстреливаться, а нам сейчас проблемы не нужны. Мы должны сохранить каждого из наших бойцов. Март, Родж и Одноухий, держите участок и присматривайте за ранеными. Сэмбо и Путзи — вы пойдете со мной. Я отправлюсь на площадь и объявлю горожанам, что власть переменилась!
     
Глава 4
     
     На улице послышался шум — звуки бегства и паники, громкие выстрелы, проклятия и крики. То здесь, то там раздавались автоматные очереди. Родерик Вэйн, задыхаясь и обливаясь потом, пытался выбраться из мрачного кошмара. Господи, какой сон! Ужасное напоминание о мрачных временах…
     Но это не сон!
     В дверь заколотили — заколотили ногами. Грубый голос с южным акцентом закричал:
     — А ну открывай! Открывай, зараза! Именем закона! Раздался хохот, похожий на волчий визг. Потом наступила гнетущая тишина. Выпрыгнув из постели, Вэйн почувствовал какоето странное спокойствие, и его удивило то, что он не дрожит, не носится по комнате в слепой панике и не бормочет невнятных оправданий.
     — Ал! Карсн! Поднимайтесь! — хрипло прокричал он. — Оставайтесь внутри, в задней комнате. Я выйду посмотреть, что случилось.
     Вспомнив об оружии, он побежал в гостиную. Пару лет назад, когда кончились патроны, Вэйн повесил винтовку на стену как сувенир, но в былые времена ему приходилось убивать из нее людей.
     «Неужели все повторится снова? — подумал он. — Господи, только не это!»
     Каркасный брус расщепился и треснул. Перепрыгнув через упавшую дверь, в комнату ворвался мужчина. Увидев пистолет в его руке, Вэйн отбросил бесполезную винтовку. Он помнил такие одетые в лохмотья фигуры, этих заросших волосами мужчин, палец которых всегда на спусковом крючке. В город ворвались бандиты.
     — Эй, умник, — кивнул оборванец. — Еще секунда, и я придушу тебя. Быстро на улицу.
     — Что происходит? — насилуя непослушные губы, прохрипел Вэйн.
     — Вываливай на улицу!
     Родерик медленно пошел вперед, моля небо, чтобы бандит последовал за ним — подальше от Карен и Ала.
     — Берите, что хотите, — сказал он, стараясь не сорваться и не зарыдать. — Хотите, я покажу, где лежит серебро? В дом вбежал еще один вооруженный мужчина.
     — Ктонибудь выходил отсюда? — спросил он.
     — Я только что выломал дверь, — ответил первый. — Это мой дом. Иди и ищи себе другую кормушку.
     Он повернулся к Вэйну и ударил его кулаком в живот.
     — Тебе же сказали — проваливай… Иди на главную площадь. Вэйн отшатнулся, ловя ртом воздух, побрел к двери. Почти теряя сознание от потрясения и боли, он спустился по ступеням и прислонился к стене.
     — Род!
     Вэйн обернулся, и из его груди вырвался вздох облегчения. Выглянув изза угла дома, Карен поманила его к себе. Несмотря на бледность, ее лицо оставалось спокойным и невозмутимым.
     — С тобой все в порядке, Род? — тихо спросила она.
     — Да… Да… А ты как?
     — Я услышала их разговор и вылезла в окно. Только знаешь, Род… Ал исчез.
     — Исчез?!
     Вэйн почувствовал, как по телу прокатилась волна неконтролируемой дрожи. Ал, малыш… Пусть мальчик мутант, но прежде всего он их ребенок. Чуть позже к нему пришло понимание, и Вэйн немного расслабился.
     — Просто он убежал. С ним все в порядке, Карсн. Мальчик знает, где прятаться… Это знают все мутанты.
     В его уме промелькнула мрачная мысль, что в следующем поколении это узнают все «чистые» дети.
     — Род, что им от нас нужно? Зачем они пришли? Оборванный бродяга погрозил им кулаком и махнул рукой в сторону площади. Они покорно побрели по улице.
     — Я думаю, город захватили бандиты, — тихо сказал Вэйн.
     — Бандиты?
     Он почувствовал, какой холодной стала се ладонь.
     — Тогда нам надо бежать, милый! Прямо сейчас!
     — Боюсь, что это невозможно, — хрипло ответил он. — Здесь действует хорошо обученная банда, и их главарь хитер как лиса. Повидимому, они пришли с юга и, пользуясь неожиданностью, перебили всю полицию… Тот человек угрожал мне пистолетом Эда Хэли — я узнал оружие по рукоятке. И они наверняка окружили город. Этот тип, который выгнал меня из дома, приказал идти на главную площадь. А значит, они перекрыли пути отхода и теперь сомкнули кольцо. — Он быстро осмотрелся вокруг. — В любом случае нам сейчас не убежать.
     Они смешались с толпой ошеломленных горожан, которые испуганно шли к площади под охраной вооруженных бандитов. Многих выдернули из постелей. Голые тела прикрывали пижамы и ночные рубашки. Эта обнаженность придавала людям еще более беспомощный вид, а вялое шарканье ног дополняло картину. Захватчики действовали нагло и быстро. Они переходили от дома к дому, осматривали помещения и выгоняли сонных горожан на улицы. Все делалось жестко и без лишних уговоров.
     Время от времени раздавалась стрельба, звучали короткие и резкие выстрелы, которые вскоре обрывала верная пуля, удар ножа или дубины. И лишь пара семей плотным огнем удерживала врагов на расстоянии. Но Вэйн видел, как горящие стрелы впивались в крыши их домов.
     Он вздрогнул, сжал руку Карен и зашептал:
     — Мы должны выбраться отсюда как можно быстрее. Надо сделать все, что в наших силах. Пока их сдерживают порядок и дисциплина, но, когда город будет полностью под их контролем, начнутся грабежи, насилие и убийства. Да ты и сама знаешь.
     — Если они останутся здесь, об этом узнают правительственные войска, — ответила шепотом Карен. — Пилот сказал, что мы можем считать воздушную линию открытой.
     — Меня это тоже беспокоит. Бандиты должны понимать, что долго им в городе не продержаться. Зачем же тогда они пришли сюда? Почему они не грабили дальние фермы? Ладно… Поживем — увидим.
     Люди группами выходили на площадь и собирались у памятника, который возвышался в центре. Их молчаливая толпа в своей пугливой медлительности напоминала стадо коров на скотном дворе. По бокам, подгоняя людей и отпуская едкие замечания, выстроились две цепочки бандитов. Старый памятник представлял собой гранитную колонну с каменной скамьей в ее основании. На этой скамье сидел человек.
     Вэйн не узнал бородатого гиганта, но Карен, сжав ладонь мужа, тихо шепнула:
     — Ой, Род, это же… Хаммер! Ричард Хаммер!
     — Ну да?
     — Ты разве не помнишь? Он работал механиком на станции обслуживания. Мы всегда пользовались его услугами. Однажды я помяла крыло машины, и он выправил дефект так, что ты даже не заметил.
     Услышав шепот, главарь поднял голову и осмотрел их лица. Народу собралось немного, и лучи раннего солнца превратили волосы Карен в ослепительно золотой ореол.
     — Да это же миссис Вэйн, — прорычал он. — Как делишки, дорогуша?
     — Здра… Здравствуйте.
     — Смотрика, муженек тоже здесь. Выжил, значит. Да, Вэйн, тебе всегда везло.
     Профессор раздвинул толпу плечом и начал пробираться вперед, как вдруг от приступа страха у него подкосились ноги.
     — Хаммер… что происходит? — выдавил он из себя.
     — Ничего особенного. Просто я захватил власть в этом городе, и вы можете приветствовать своего нового хозяина.
     — Значит, вы…
     Слова застряли в горле. Вэйн с трудом подавил нараставшую панику и, переведя дыхание, сделал еще одну попытку:
     — Я так понимаю, вы стали вожаком этой группы людей и привели их сюда, чтобы разграбить город. Но вы должны знать, мистер Хаммер — это вам с рук не сойдет. Нас связывает со столицей регулярная авиалиния, и правительство вскоре обо всем узнает.
     Хаммер мрачно усмехнулся:
     — Плевать я хотел на твое правительство. И мы не намерены оставаться здесь вечно. Я собрал народ для того, чтобы разобраться похорошему. Мы не хотим никого убивать. Но если тебя это действительно интересует, то слушай…
     Хаммер вкратце обрисовал свой дальнейший план.
     — Вы сошли с ума! — вскричал Вэйн. — Это невозможно!
     — Случалось и менее возможное, мой друг. От вас до юга рукой подать, но вы зажрались и потеряли бдительность. А что тогда говорить о правительстве, которое сидит в Орегоне? Мы возьмем его голыми руками!
     — Допустим, вам это удастся, мистер Хаммер. Но неужели вы не понимаете, что только усилия правительства удерживают цивилизацию от окончательного распада? Вы отбросите нас на тысячелетия в прошлое.
     — Ну и что из этого? — с усмешкой воскликнул бандит и злобно сплюнул под ноги профессора. — Запомни, Вэйн — не тебе меня учить. Я уже достаточно наслушался речей о законе, порядке и человечности. Ты опоздал на пятнадцать лет. А разве не ты и тебе подобные объявили нас вне закона? Разве не вы прогоняли нас прочь, когда мы, умирая от голода, просили помощи и поддержки. Вы спровадили нас на юг, а затем, захватив себе жирные куски, заговорили о цивилизации и гуманности. Все эти годы, Вэйн, мы шли от смерти к смерти. Нас выкашивали болезни и голод. Но те, кто остался в живых, стали твердыми как сталь!
     — Земля — она и на юге земля. Вы тоже могли бы осесть и вести хозяйство, — со злостью ответил Вэйн. — Кто вам мешал перебить бандитов и выращивать свой хлеб?
     — Слишком много людей подалось на юг, — огрызнулся Хаммер. — На каждого фермера по тысяче горожан. И что мы могли сделать без земли, без машин и опыта? А когда народ захотел вернуться, вы показали зубы и вышвырнули нас прочь. Впрочем, я вам не судья. Вы тоже хотели жить. Но теперь, Вэйн, пришел наш черед. Так что заткнись и слушай мои приказы.
     Он перевел взгляд на Карен и улыбнулся. От этой улыбки повеяло лютым холодом. Он давно забыл о том, что такое радость и теплота души.
     — А ты, я смотрю, все хорошеешь, — с ухмылкой сказал Хаммер. — Ах, как долго я мечтал об этом…
     Площадь быстро заполнялась людьми. На лицах большинства горожан попрежнему читалось недоумение. Многие плакали, молились и жаловались. Ктото пытался втереться в милость к пришлым оборванцам. Остальные ругались, шептали угрозы или молча следили за ходом событий. Но все они были заложниками банды — пойманными, беспомощными и послушными жертвами.
     Услышав шум, Ричард Хаммер обернулся. Не обращая внимания на падающих людей, сквозь толпу продирался всадник на лошади.
     — Что случилось? — спросил главарь. В его словах чувствовалась лихая удаль. Он победил — этот город шипел и скулил у его ног. А больше тревожиться не о чем.
     — Мне кажется, у нас начались проблемы! — прокричал верховой бандит. — Там у реки… Половины отряда Джо как не бывало.
     — Гмм? Неужели нарвались на спиртное?
     — Не похоже… Эй! А это что такое?
     Хаммер завертел головой. Толпа закрывала ему обзор, и он почти ничего не видел. Но боги победы трубили в фанфары над его огромной косматой головой, от триумфа распирало грудь и хотелось делать какието глупост